хлеба. — Лезли, покуда вы почивали… Пальцы едва не пооткусывали друг дружке. Но порядок, Павел Саныч, соблюден. Ждали вашего слова.
Приятно, черт возьми. Даже в состоянии глубокого офлайна моя тень продолжает дисциплинировать наш разношерстный коллектив. Это хорошо. Это правильно.
Я развернулся к спутникам. Окинул взглядом всех, кто находится рядом. Пассажиры смотрели на меня такими голодными глазами, что стало понятно — пока их не накормлю, самому поесть не получится.
Но тут в голове щелкнуло. У нас ведь не один вагон. Я вписался за целый эшелон. Десять теплушек с людьми, которые доверили мне свои жизни.
Провиант китайцы выдали на весь «спецгруз», сложили его в мой вагон. Если сейчас накормлю только своих соседей, а остальные будут голодать — это первый шаг к бунту. В бизнесе так не делают. Корпорация должна функционировать целиком, а не отдельными цехами.
— Тимофей, погоди, — остановил я вахмистра. — Петр Иванович! Подойди-ка сюда.
Селиванов поднялся со своего места и, слегка прихрамывая, приблизился к нам с вахмистром.
— Слушаю, ваше сиятельство.
— Тимофей говорит, ты приказчиком был. С цифрами и учетом, значит, знаком?
— Обижаете, Павел Саныч. Всю жизнь при товаре да при счетах. Баланс свести — милое дело.
— Отлично. Поздравляю с повышением. С этой минуты ты — управляющий хозяйством нашего поезда, — я говорил громко, чтобы слышал весь вагон. — Бери своих сыновей. Тимофей пойдет с вами для силового прикрытия. Поезд будет стоять еще некоторое время. Ваша задача — пробежать все десять пассажирских вагонов. В каждом требуете старшего и считаете людей по головам. Точно. Взрослых, детей, больных. Как закончите — пулей обратно ко мне с цифрами. Будем формировать фонды потребления.
Селиванов моментально подобрался. В его глазах мелькнула профессиональная хватка. Человек получил понятную работу.
— Сделаем в лучшем виде, Павел Саныч. Мигом обернемся.
Они ушли. Ожидание растянулось почти на час. Народ в нашем вагоне глотал слюни, глядя на корзины, но молчал. Мой авторитет после разборок на станции работал безотказно.
Наконец, дверь лязгнула, впустив клуб морозного пара. Ввалился Тимофей, а за ним — раскрасневшийся Петр с сыновьями.
— Ну что? — спросил я.
— Сделано, ваше сиятельство, — Селиванов вытащил из кармана огрызок карандаша и какой-то клочок бумаги. — Триста четырнадцать душ на весь эшелон. Из них тридцать восемь — малые дети. Хворых, кто уже не встает — больше полсотни. Голод там лютый, Павел Саныч. Люди кору с поленьев грызть готовы.
— Принято. Теперь вскрываем весь актив, — я кивнул на корзины.
Мы вывалили содержимое на расстеленную дерюгу. Китайские казенные хлеба, похожие на серые тяжелые камни, куски сушеного, нашпигованного чесноком мяса, два мешочка с чумизой и прессованный чай. Не густо на три сотни ртов, но с голоду не помрем.
— Считай, Петр. И дели, — приказал я. — Жесткая суточная норма на человека. Никаких излишков. Детям хлеба чуть больше. Мясо порубить так, чтоб в каждый вагон ушло поровну.
Следующие полчаса превратились в настоящую бухгалтерию на выживание. Селиванов орудовал ножом как ювелир. Он быстро высчитал пайку, разделил общую массу на десять куч — по числу вагонов. Каждую кучу сложили в пустые мешки.
— Готово, Павел Саныч. До грамма свел, — утирая пот со лба, доложил приказчик.
— Отлично. Берите мешки и несите по вагонам. Сдавать лично в руки старшим, под роспись… ну, то есть под честное слово. Передай им, кто у своих пайку украдет — лично выкину из поезда.
Процесс доставки еды занял еще время. Паровоз уже подал предупредительный гудок, когда экспедиция Селиванова окончательно вернулась, раздав провиант всему эшелону. Напряжение спало. Поезд ожил, задымил буржуйками сильнее.
Только после того, как последняя корка была учтена и роздана, мы с Тимохой и Селивановым наконец уселись есть свою долю в нашем вагоне.
Естественно, я велел раздать не всё — неприкосновенный запас остался лежать за моей спиной. Провиант — это ресурс, а ресурсом нужно управлять.
Ну и конечно, тут же полезли «гнойники». Нашлись недовольные, возмущённые господа и… да, куда же без них…благородные дамы. Тоже недовольные.
Оказывается, по мнению «цвета нации», делить нужно было не по головам, а по сословиям и «инвестиционному вкладу». Особые претензии высказывались в сторону тех пассажиров, которые попроще.
Мол, что эти голодранцы могли положить в папаху, когда собирали золото на проезд? Естественно — ничего! Ну, или пару медных грошей, от которых только звон лишний. А теперь им полагается столько же, сколько и тем, кто отплатился фамильными перстнями?
— Позвольте! Это вопиющая несправедливость! Форменный грабеж! — зашелся в истерике очкастый.— Я пожертвовал золотой империал! — орал он, срываясь на фальцет. — Целый империал, прошу заметить!
Очкарик подскочил ко мне и принялся яростно размахивать руками. Тыкал указательным пальцем, едва не в лицо.
— А вот эта… — он гневно сверкнул глазами, затем широким жестом указал на мадам Туманову, которая всё так же баюкала свои пустые тряпки. — Ни единой копейки не внесла! Почему она должна объедать меня⁈
— Совершенно с вами согласна! — подала голос генеральша Корф, кутаясь в остатки своей роскоши. — Павел Александрович, вы же дворянин! Вы должны понимать… Кормить этих… — она высокомерно кивнула в сторону Селиванова и его сыновей, — В ущерб благородным людям — это просто варварство. Моему мужу, боевому генералу, нужны силы, а не эта ужасная уравниловка!
— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. — Подал голос барон Корф, мягко пытаясь успокоить разбушевавшуюся супругу. Но выходило это у него — никак.
— Послушайте, барыня, — глухо, но веско отозвался Петр Селиванов. Попутно он делил хлеб между сыновьями. — Каша нынче у всех одна. А коли не по нраву вам наш мужицкий дух — скатертью дорога. В лесу волки вам живо сервировку обеспечат.
— Как вы смеете мне хамить⁈ — взвизгнула генеральша. — Володя, скажи ему! Это что такое⁈ Прикажи ему замолчать!
Генерал Корф только тяжело вздохнул. Он, в отличие от жены, прекрасно понимал — старый мир сгорел дотла, а в новом у него из активов остались только разбитая морда и мое покровительство.
— А эти вот⁈ — снова влез очкастый, ткнув пальцем в сторону самой темной части вагона. — За них кто плату вносил⁈ Они вообще, по-моему, ни копейки не вложили.
Я развернулся, проследил за направлением, куда указывал палец очкарика.
Там, у холодной стены, забившись в самый угол, сидела старуха с пацаном лет восьми.
На первый взгляд
