Сергеичу мы уже все сообщили. Книжки, вон читайте, газетки… Отдыхайте!
Красников все же дергался:
— Да какое там отдыхать, Аглая Федоровна! Дел-то невпроворот. Хорошо, хоть Лаврентьев из командировки вернулся…
Да уж, для уездной милиции это было действительно хорошо. Впрочем, Петр Николаевич Лаврентьев хоть и был человеком опытным, однако все же не таким, как Гробовский! Не сыскарь с довоенным стажем, а просто становой пристав.
— Да я же хорошо себя чувствую! Я же… Я же горы свернуть могу! — хорохорился Красников.
И тут даже Глафира внесла свою лепту:
— Виктор Андреевич! Все скажу про вас доктору! А он вам назначит особо злючий укол.
Ничего и никого не боялся товарищ Красников! Ни бандитов, ни кулаков, ни смерти за народное дело. А вот уколов — боялся. И ничего с собой поделать не мог.
Зато его тайком навещала Анюта. Вечерком выглянет в коридорчик и — нырк! Впрочем, в палате все равно еще находился шофер, Женя. И тем не мене, о чем только не говорили! О комсомоле, о Лиге Наций и Коминтерне, о Есенине, Хлебникове, Маяковском… И даже вместе конспектировали напечатанные в газете «Правда» материалы Восьмого Съезда РКП (б) — Вторую программу партии. Обоим эти материалы были очень нужны для проведения политинформаций.
Что же касаемо анамнеза, то тут никто ничего толком вспомнить не смог. Не царапались, открытых ран не имели… разве что пили холодное молочко.
Выслушав больных — вернее сказать, выздоравливающих — Иван Павлович все же решил, что милиционеры заразись в городе, на какой-то воровской «малине», куда ездили на задержание. Ну, и Анюта тоже в городе бывала часто, потому как комсорг и, к тому же — начальник лагеря. Да и здесь, в Зарном — вспышка «испанки» в лагере «Красных скаутов» была ведь совсем недавно.
Жаль, виновуых в распространении заразы пока что так и не нашли. Смерть монтера Грачева обрывала ниточку, оставалось одна надежды — на Терентия Коромыслова. Но и там, честно говоря, все было вилами по воде.
Что с того, что у малопьющего монтера обнаружилась бутылка «паленой» «красноголовки»? Из того самого подпольного цеха, где работа курьером Терентий… Взять бы его, да спросить! Впрочем, Гробовский знал свое дело… Да и Коромыслов, насколько был в курсе Иван Павлович, в деревне давно уже не появлялся. Так, может, он приезжал поздно и рано утречком уезжал? А травница Марфа — бабуся скрытная, чужим мало что скажет.
К выходным доктор выписал всех. Больше остальных почему-то была довольна Анютка. Провожая, девчушка долго стояла во дворе, болтала с милиционерами… точнее — с Виктором Андреевичем… И как улыбалась! Прямо лучилась вся.
Глянув в окно, Иван Павлович было подумал — а не целовались ли уже эти двое? Отсюда и заражение.
Подумал и тут же себя одернул — вот ведь, додумался, черт! Да такого просто не могло быть. Виктор Андреевич — человек солидный, никак уж не мог… Да и Анюта — тоже. Такие вольности в деревнях как-то были не приняты.
Точку под этими размышлениями неожиданно поставила Анна Львовна. Как-то после обеда Иван Палыч прилег отдохнуть с газеткой… Супруга же все ходила по палате кругами, видно, что-то собиралась сказать…
— Тут Анюта заходила, — наконец, как бы между прочим, промолвила Аннушка. — Ну, Пронина… мы с ней линейку готовим. Вернее, готовит-то она, но прибегает — советуется. А мне и в радость!
— Ну-у, линейка… — доктор лениво зевнул и отложил газету. — И что линейка? Прощальная? Подведение итогов лагеря?
— Да нет! — махнула рукой Анна Львовна. — Политическая линейка. Возмущение сельской общественности гнусными убийствам Карла Либкнехта и Розы Люксембург.
— Да… Жаль товарищей!
— Так вот, — Анна Львовна уселась на край койки и, заглянув мужу в глаза, понизила голос. — Анюта мне и призналась… Она купила у бабки Марфы приворотное зелье!
— Что? — хохотнул доктор. — Прости, что купила? Приворотное зелье? О-ха-а! Ну, Анютка-а… А еще комсорг, называется!
— Да не смейся ты! Слушай… — Аннушка напустила на себя самый серьезный вид. — Это зелье она подлила в молоко. Молоком угостила Красникова!
— Та-ак!
— Ну, и сама тоже выпила…
— Молоко, значит? — потер руки Иван Палыч. — Шофер, кстати, его тоже пил… То-то они про холодное молочко толковали!
— Во-от! Анютка в трансе — мол, вдруг это она всех и заразила?
— Холодным-то молчком⁈
— Зельем!
Потерев переносицу, доктор покачал головой:
— Маловероятно. Мотив? Бабка Марфа, если б хотела, давно б отравила пол-Зарного! Не-ет, это просто бред какой-то.
— Она-то — нет, — парировала супружница. — А Терентий, племянник? В селе о нем вообще мало что знают.
— Терентий… — Иван Палыч задумался. — Он, вообще-то… несколько по другой части… Хотя… Алексей Николаич приедет — все ему расскажу. Посоветуемся.
— Анютка, кстати, и с тобой поговорить хочет. Вечерком, сказала, в больницу зайдет.
Девушка не обманула, вечерком в больницу зашла. Доктор дожидался ее на лавочке у крыльца — погода нынче стояла чудесная.
— Ой, Иван Павлович…
Анюта выглядела расстроенной и смущенной, впрочем, быстро пришла в себя и рассказала доктору все. Поделилась всеми своим подозрениями…
Выслушав, Иван Павлович задумчиво посмотрел вдаль. За околицей садилось солнце. Рыжим золотом полыхали крыши домов, вытянулись поперек проселка черные тени деревьев. С дороги слышались колокольчики, мычали коровы — пастухи гнали стадо с лугов.
— Значит, ты полагаешь, именно в зелье могли добавить отраву? Интересная мысль!
— Так, правда и есть! — дернулась девушка. — Молоко-то пили только мы трое. И все трое заболели! Ясно, от чего — от зелья этого чертова! Ох, какая же я дура… Вы, только, Иван Павлович, на деревне никому…
— Не скажу! Что ты, меня не знаешь? — усмехнувшись, доктор махнул рукой. — Дальше рассказывай! Бабку Марфу, значит, подозреваешь?
— Ее — вряд ли, — тряхнула головою девчонка. — Она зелье при мне готовила… Потом мы с ней в огород пошли. Ну, я же не за деньги зелье… Грядки полола. А бабка Марфа показывала, что еще прополоть.
— Значит, тот в шляпе? Которого ты толком не рассмотрела…
— Может, он. А, может — и дядька Терентий! Мне кажется, он все-таки, тогда дома был. Ну, в этом своем, мезонине…
Все, рассказанное Анютой Прониной, доктор, чуть погодя, во всех подробностях изложил Гробовскому, к которому зашел по пути, попить чаю.
Как водится, после чая друзья вышли на улицу.
