при встрече.
— Минус восемь, равно два, — сказал я, замечая, как один из оставшихся рванул по бездорожью назад на прииск, а другой бросил карабин, упал на землю, и остался лежать, обхватив голову руками и глухо визжа, как недорезанный поросёнок. Сделав рывок в его сторону, я быстро приблизился, и бахнул его в спину.
— Основное правило диверсанта — не оставлять свидетелей, — сказал я, включая радар.
Десятый бежал по тропинке в сторону прииска, а потом ломанулся в сопку. Я бежал следом за ним, опасаясь, что он перевалит через возвышенность и куда-нибудь спрячется там. Сквозь камни мой радар не видел.
Я бежал, ровно дыша, пока не увидел, что беглец нырнул во вход штольни, про которую я забыл.
— Вот, блин! — ругнулся я, переходя на шаг. — И как его сейчас выкуривать?
Мысли засуетились в голове.
— Может там есть и другой выход? Вот же ж гадёныш! Да не может быть штольня большой! Кайлом да зубилом много кварца не нарубишь, а кварцевые жилы прямолинейны! Хм! Или нет? Так они не зубилом, а толом жилу рвали, так что могли и далеко пройти. Хм! Но жила чаще всего прямая. Или нет?
Взобравшись на сопку до входа в штольню, подошёл к ней снизу, чтобы, приподнявшись, заглянуть в рукотворную пещеру. Вход в неё был довольно широкий и высокий. Жилу, точно, сначала рвали, а потом уже «рубили». Внизу у ручья скопилась целая гора белого кварцевого песка.
— Можно бизнес начинать, — вдруг подумал я. — По производству стекла, например или водяных фильтров. Надо же какая хрень в голову лезет, когда и не до этого сейчас. Сейчас бы пулю в башку не получить. Не думаю, что тогда смогу себя вылечить.
Пещера моим радаром не просматривалась. Наверное, уходила под наклоном вниз. Высовывать голову дальше мне не хотелось. Мелькнула мысль «покачать маятник» и так, пританцовывая, подняться выше, но вовремя от такой затеи отказался. Качать маятник головой? Ага! Сами качайте! Танцуйте! Под косой смерти! Вжик- скок, вжик- прыг… Ха-ха-ха! Я чуть не разоржался вслух, как представил свой танец.
Меня, честно говоря, нервно потряхивало. Одновременно с этими в голове стучали мысли, куда деть трупы? И вообще, как жить дальше с такой кармой? Через два года сюда заявятся старатели и всё может вскрыться.
— Хм! Почему сюда? — вдруг осенило меня. — Ежели я ту землянку сровняю и, главное, тот оружейный схрон разберу, то старатели проедут мимо. Они шли в верховья Бачелазы. Туда, где в неё с гор стекает множество рек и ручьев. А это в километрах семи-десяти от поселения староверов и выше. И уйдут они потом ещё выше, так как ниже им рыть запретили.
Был проект золотодобычи на Улунге, и туда даже оборудование перебросили, но учёные и удэгейцы встали грудями и колоннами и проект «умер». А вы говорите: «золото», удэгейцы… Аборигены, блин! Те ещё, кхм-кхм, расхитители государственной собственности…
Я подумал, что мне до обладания несметным сокровищем осталось ухлопать одного раба Божьего и мне стало кисло. Но выпускать его было нельзя. Тогда не только мы с Ефремом пойдём в края далёкие, но и староверы.
— Сука! — просипел я. — Сходил за хлебушком! Но кто знал, что так обернётся. Я то думал, что я один такой «мудрый», а оказалось, что мудрецов хитроделанных пруд-пруди…
— Рвануть его, нафиг, в этой штольне, — подумал я, потом представил, что получится, и меня передёрнуло.
— Не-е-е… Лучше я его просто зарежу, — подумал я и тут из выхода в штольню появилась голова десятого.
— Слава тебе Господи, — сказал я и спустил курок.
* * *
— И тебе нисколечко их не жалко? — спросил меня Ефрем, когда мы сидели у входа в штольню после того, как перетаскали в неё всех десятерых охотников за сокровищами.
— Если начать жалеть, то можно сгореть, — сказал я, очень хорошо понимая о чём говорю.
За каждым врагом стоят его дети, родители, родственники и друзья. И если думать о том, как они себя будут чувствовать, после утраты, то, мама дорогая.
— Это война, Ефрем, — сказал я. — Они, занимаясь нелегальной добычей, шагнули за черту, отделяющую обычную жизнь от… От другой. Они выбрали опасную тропу. Военную, можно сказать. Потому, что все, кто им на ней встретиться — это их враги. Поэтому в тебя и стреляли. В нас стреляли. Я случайно увернулся.
На самом деле я «увидел» пулю, попавшую в Ефрема, и дёрнулся. Звук выстрела дошёл до меня позже. Скорость полёта пули в патроне 7,62 — семьсот тридцать метров, а скорость звука триста шестьдесят метров в секунду. Вот и думай теперь, на что отреагировало моё тело, убрав себя с траектории пули, вышедшей из Ефрема.
Пуля пробила мне дельтовидную мышцу плеча навылет. И это хорошо. Прямо и не знаю, как бы я её выковыривал. Было больно. Очень больно. Но я потерпел-потерпел и боль стала проходить. Всё происходило так же, как и с моими предыдущими ранами. Главное — перетерпеть первую самую сильную боль и ещё минут десять утихающую.
Вообще, десять минут, это, как бы, стандарт полного исцеления. Иногда, как показал опыт, полученный во время проведённых мной, хм, «мероприятий» в «Красном Яре» и «здесь», отпускало раньше. Но такое происходило редко.
— Они тоже повели себя, как диверсанты в тылу врага. Мы тоже шагнули за эту черту. Я шагнул. Теперь я, так и так, вне закона. Ты ещё, пока, нет.
— Поэтому ты удалил меня? — спросил Ефрем. — Чтобы я не шагнул за эту черту?
— Естественно. Это мой выбор. И я его сделал уже давно. Мне нужно это золото. Грядут хреновые времена Ефрем. Развалится СССР. Закроются предприятия. Народ вывалит на улицу и начнёт зарабатывать всем, что на ум взбредёт. А что быстрее всего на ум приходит? Правильно, отобрать! Мало у кого мозги заточены на то, «как заработать»? Проще ведь украсть или отобрать. Вот и кинутся одни воровать, другие грабить. И только некоторые попытаются добыть хлеб насущный в труде. Как Господь завещал.
— А ты? — спросил Ефрем.
— Я тогда добывал хлеб трудами праведными. Как вспомню, так вздрогну. И зачем мне это теперь, когда я знаю, как жить правильно? Я ведь не хотел никого убивать. Я пришёл за тем, что лежало в земле. За тем золотом, что не вынесли в Китай и спрятали
