прежнего оголтелого упрямства. Скорее там присутствовала обречённая злость затравленного зверюги. — Чего ты гонишь? Какую еще бабу? Я вчера беспрерывно людей по городу возил. Весь день на людях был! До самого конца смены. Потом машину в автопарке поставил и сразу же домой поехал. Никуда не сворачивая. Жена это подтвердит! Так что не хер на меня, начальник, чужие грехи вешать! А эти ваши пацаны, они для суда никакие не свидетели! Им там по возрасту веры не будет!
С каждой выплюнутой фразой голос таксиста креп и набирал уверенности.
— Жена, говоришь, скажет? И пацаны, говоришь, никакие не свидетели? — с издёвкой переспросил я оживающего мерзавца, не скрывая злобной насмешки.
Алгоритм его возражений на приведённые мной аргументы меня порадовал. Всё же небольшого ума он, этот урод, как мне представляется. И по данной причине загнать его в угол особого труда, думаю, не составит. Что ж, продолжим…
— А царапины вот эти? Рожу тебе тоже твоя жена расписала? Которая тебе на следствии и на суде алиби делать будет? — снова продемонстрировав Мурзину уверенную ухмылку, хохотнул я. — Так ведь прокурор и суд ей не поверят, она лицо заинтересованное! Да и совсем не факт, что она выгораживать тебя захочет, когда про твои подвиги узнает! Тем более, что её под роспись предупредят об уголовной ответственности за дачу ложных показаний!
Таксист дёрнулся и попытался поднести скованные руки к лицу. Но я крепко попридержал их, не давая поднять с колен.
— Кусты это! — выдохнул он. — Я ж говорил, что на кусты напоролся.
— Кусты, значит… — кивнул я с понимающим видом. — В лесу за автовокзалом, где ты вчера ребёнка убил? Так ты путаешься, Берик! Про эти кусты ты не нам, ты вчера про них своим корешам на стоянке жалился! Когда из леса от той женщины к своей машине вернулся. И вот ведь какая неприятность, Мурзин, мы их опросили уже! Всех! И даже под протокол! Сдали тебя, Мурзин, твои братаны! Со всеми твоими гнилыми потрохами сдали! Как пустую стеклотару после первомайских праздников!
Я давил ублюдка как асфальтный каток зазевавшуюся кошку, методично загружая его реальными и выдуманными уликами. Не давая времени на их обдумывание. Антон в это время стоял у открытой водительской двери. На всякий случай блокируя злодея. Чтобы не поддался гражданин Мурзин соблазну рвануть по бездорожью. Стоял и смотрел на Берика с брезгливым зоологическим любопытством. Как смотрят на ту самую раздавленную в блин кошку. Вроде бы и противно, и в то же время любопытно. Но, как бы там ни было, я оценил его поведение, как в высшей степени достойное. Далеко не у каждого профессионального болтуна с кафедры научного коммунизма хватит духу, чтобы вот так, по команде соратника врезать по роже нехорошему человеку. Без каких-либо интеллигентских сантиментов и без лишних колебаний. Любой на его месте запросто мог бы забуксовать. Даже доподлинно зная, что данный подозреваемый натворил наипаскуднейшее из непотребств.
— Вот что, Мурзин, — я убрал из голоса эмоции, — Не тот это случай, чтобы тебя совестить и время на болтовню с тобой тратить. Лучше давай-ка мы с тобой сразу определимся, как ты дальше выживать намерен? Это я насчет того, кем ты под суд собираешься идти? Насильником взрослой бабы или плюсом к ней еще и убийцей ребёнка-малолетки? Того самого восьмилетнего пацанёнка, которого ты перед тем, как удавить, тоже изнасиловал? Я ведь сейчас повезу тебя в райотдел. В общую камеру. А из неё на тюрьму! И тоже в общую хату! Ты понимаешь разницу между этими двумя грехами? И соображаешь, как тебя там примут?
Он замер. Даже дышать перестал. В глазах сексуального гангстера заметались тревожные сомнения. Даже не тревожные, а панические. Он явно пытался просчитать варианты своей дальнейшей и очень непростой жизни. И до суда в «крытке», и потом уже в лагере. Где его непростое бытие так же сахаром ему не покажется.
Я наблюдал, как в мутных от физической боли глазах Мурзина лихорадочно мечутся шестерёнки примитивного, но хитрого ума. Он явно пытался нащупать подвох. Стараясь отличить блеф коварного мента от объективных реальностей надвигающейся катастрофы. От всамделишней угрозы не какой-то тюрьмы, в которой и «петухи» живут худо-бедно, а от зелёно-бриллиантинового пятна на лбу. На его, на мурзинском лбу! Ну и, как ни крути, еще и от кромешного ада, который ему устроят сокамерники.
Злодей усиленно пытался морщить свой тусклый от стресса мозг, чтобы здраво оценить ситуацию. Но я намеренно обрушил на него слишком много информации. Перемешав правду, полуправду и откровенную выдумку в такой фарш, что любой бы в нём захлебнулся. А для человека, который только что вышел из состояния аффективной агрессии и получил мощный болевой стресс, эта задача была практически невыполнимой.
— Я… — голос у него сел. — Какого еще пацана? Ты чё, начальник⁈ Я пацанов не трогаю! Баба была, да, согласен… Ну, была баба! Сама виновата дура! Шлялась там, сиськами трясла, а потом еще жопой голой светила… Но пацан-то тут при чём⁈
Он почти выкрикнул это и в его голосе мне послышалась не ложь, а искренняя растерянность. И страх. Именно такой страх я и хотел увидеть — не перед наказанием вообще, а перед конкретным обвинением, которое он считал для себя неприемлемым и напрасным. Значит, про ребёнка он действительно ничего не знал. И, как я с самого начала предполагал, не делал. Что ж, это уже хорошо. Но освобождать полового агрессора от ответственности за сексуальное ограбление мадам Пшалговской я в любом случае не собирался. Браконьеров следует нещадно карать!
— Значит, баба всё-таки была? — я перехватил его оговорку, как коршун цыплёнка. — Сам только что сознался. При свидетеле. Антон Евгеньевич, вы слышали?
— Слышал, — голос Игумнова звучал жёстко и спокойно. — Чётко и добровольно. «Баба была, согласен».
Мурзин дёрнулся так, будто его ударили током. Глаза его округлились, и я почти физически ощутил, как он проклинает собственную несдержанность. Рот раскрылся для какого-то оправдания, но я уже забивал следующую сваю.
— Баба, Мурзин, это твоё главное спасение! Если не признаешься, что изнасиловал бабу, то на тебя удавленного пацанёнка навесят! Хотя я не исключаю, что это именно ты его и задушил! И ты уж будь уверен, паскуда, я все свои силы, и умения приложу, чтобы это доказать!
— Какого пацанёнка? — Мурзин смотрел на меня совершенно белыми, немигающими глазами. — Я никого не убивал!
