Луков, как и ожидалось, напился и пел песни. Обручев умудрился не пропасть, но всё время норовил заговорить о паровозе. Токеах сидел с каменным лицом, но я заметил, как он украдкой улыбается, глядя на танцующих детей. Ван Линь степенно пил чай и поглядывал на сына, который уже вовсю отплясывал с индейскими девушками. Дон Мигель рассказывал мексиканские тосты, от которых женщины краснели, а мужчины хохотали.
Когда стемнело, зажгли костры. Люди водили хороводы, прыгали через огонь, пели песни на всех языках сразу. Я стоял в стороне, обняв Елену, и смотрел на это море огней и счастья.
— Спасибо, — шепнула она. — За всё. За город, за школу, за этот день. За то, что ты есть.
— Это тебе спасибо, — ответил я. — За то, что согласилась стать моей женой.
Мы поцеловались, и вокруг засвистели, заулюлюкали, зааплодировали. Елена засмеялась и спрятала лицо у меня на груди.
Поздно ночью, когда гости разошлись, мы стояли на балконе нашего дома и смотрели на спящий город. Луна заливала улицы серебряным светом, море тихо шептало где-то вдалеке, ветер нёс запахи трав и цветов.
— Знаешь, — сказала Елена, — я никогда не думала, что буду счастлива. По-настоящему, до дрожи, до слёз. А сейчас я счастлива.
— И я, — ответил я. — И я.
Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, под звёздами, вдвоём в целом мире.
Глава 15
Я сидел в кабинете, просматривая отчёты Обручева о строительстве железной дороги. Работы шли быстрее, чем планировали, — рельсы уже подобрались к самому подножию предгорий, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, обещая к осени запустить пробный образец. Дела шли хорошо, и это не могло не радовать.
В дверь постучали. Вошёл Луков, и по его лицу я сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за годы привык к разным происшествиям, но сейчас выглядел так, будто увидел привидение.
— Павел Олегович, там это… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, на площади шаман.
— Какой шаман? — не понял я.
— Индейский. Не наш, не из племени Токеаха. Чужой. Пришёл из леса, разложил костёр прямо у собора и начал камлать. Люди собрались, отец Пётр рвётся его гнать, а Токеах стоит и молчит. Я не знаю, что делать.
Я поднялся, на ходу застёгивая мундир. Шаман на главной площади, у православного собора — это не просто конфликт, это взрыв. Слишком много разных вер и обычаев столкнулись в нашем городе, и до сих пор нам удавалось держать их в равновесии. Но сейчас это равновесие могло рухнуть.
Площадь перед собором была заполнена народом. Люди стояли плотной толпой, переговаривались, показывали пальцами. В центре, у временного кострища, сложенного из камней прямо на брусчатке, сидел старый индеец. Он был в традиционном одеянии — кожаные штаны, рубаха из оленьей шкуры, на голове повязка с перьями. В руках он держал бубен и размеренно бил в него, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то горловое.
Рядом, в нескольких шагах, стоял отец Пётр в полном облачении, с крестом в руке. Лицо священника было багровым от гнева, но он сдерживался, только губы шевелились в молитве. За его спиной толпились прихожане — русские купцы, казаки, несколько мексиканских семей. Кто-то кричал, кто-то крестился, кто-то просто глазел.
Чуть поодаль, прислонившись к стене Ратуши, стоял Токеах. Индеец был невозмутим, но я видел, как напряжены его плечи. Рядом с ним замерли несколько его воинов, тоже в боевой раскраске, но без оружия.
Я подошёл ближе, и толпа расступилась. Шаман поднял голову, посмотрел на меня мутными от долгого камлания глазами, но не остановился. Бубен продолжал звучать, ритмично и глухо.
— Что здесь происходит? — спросил я громко.
Отец Пётр шагнул ко мне.
— Павел Олегович! Этот язычник оскверняет святую землю! Он разжёг костёр у стен храма, он призывает своих демонов! Это нельзя терпеть!
Я повернулся к Токеаху. Тот молчал, но в глазах его читалась борьба.
— Токеах, это твой человек?
— Нет, — ответил он коротко. — Это шаман из племени помо. Они живут к северу, за горами. Он пришёл сам. Говорит, что духи велели ему идти сюда.
— Зачем?
— Он хочет говорить с духами этого места. Говорит, что земля здесь священная для всех народов, и духи требуют, чтобы их почтили.
Отец Пётр возмущённо замахал руками.
— Священная земля! Здесь храм Господень! Мы освятили это место, здесь молились православные люди! Никаким языческим духам здесь нет места!
Толпа загудела. Кто-то из казаков уже сжимал кулаки, женщины крестились и шептали молитвы. Ситуация накалялась с каждой секундой. Я посмотрел на шамана. Тот продолжал бить в бубен, не обращая внимания на крики. Глаза его были закрыты, лицо застыло в трансе.
— Прекратить! — рявкнул я, и мой голос перекрыл шум толпы. — Всем молчать!
Тишина наступила мгновенно. Даже бубен на секунду замер, но шаман тут же продолжил, словно ничего не слышал.
— Луков, отведи отца Петра в Ратушу. И уведи людей. Площадь очистить.
— А этот? — Луков кивнул на шамана.
— Этим я займусь сам. Токеах, останься.
Толпа нехотя расходилась. Отец Пётр пытался возражать, но Луков взял его под руку и увёл. Через несколько минут площадь опустела. Только я, Токеах и шаман остались под лучами апрельского солнца.
— Ты можешь его остановить? — спросил я у Токеаха.
— Могу. Но не хочу, — ответил он. — Он делает то, что велит ему дух. Если я помешаю, дух разгневается. Это плохо для всех.
— А если он будет так камлать до вечера?
— Будет. Пока не получит ответ.
Я смотрел на шамана и думал. Прогнать силой — значит оскорбить не только его, но и всех индейцев, которые живут в городе. Особенно тех, кто ещё не принял крещения. Оставить — значит спровоцировать конфликт с православными, которые и так смотрят на индейские обычаи с подозрением.
— Токеах, — сказал я, — а если перенести его костёр в другое место? Туда, где это разрешено?
— Куда?
— Есть место за городом, у реки. Там старая дубовая роща. Никто там не живёт, не строит. Если он будет камлать там, никто не помешает.
Токеах задумался, потом кивнул.
— Можно попробовать. Но он должен согласиться сам.
