— С вас доллар двадцать, сэр.
Я расплатился, взял букет и вышел на улицу. Сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье, завёл мотор. Движок моего новенького «Хадсона» зазвучал ровно, уверенно, и я поехал к больнице.
Больница Святой Марии располагалась на Клинтон-стрит, ближе к восточной части города. Старое кирпичное здание в три этажа, с высокими окнами и широким крыльцом. Построена ещё в восьмидесятых годах прошлого века. Фасад уже успел потемнеть от копоти, но выглядел солидно. И, само собой, это богоугодное заведение находилось под патронажем одной из множества конфессий, распространённых в США. Как следует из названия — католики. Здесь заправляли католики, а именно сёстры милосердия Святого Винсента.
Я припарковал «Хадсон» на улице напротив входа, взял букет, зашёл и поднялся по ступеням.
На двери висел плакат — уже старый, пожелтевший, но всё ещё хорошо читаемый:
«ВНИМАНИЕ! Во избежание распространения инфлюэнцы: прикрывайте рот и нос при кашле и чихании. Избегайте рукопожатий. Не плюйте на пол и на тротуар. При первых признаках болезни обратитесь к врачу. Департамент здравоохранения города Детройта».
Рядом ещё один, поновее: «Плевок несёт смерть». Лаконично и по делу. Особенно вот это — «не плюйте на пол». Интересно, кто-нибудь вообще соблюдает подобные рекомендации? Для Детройта первой половины двадцатого века звучит как ненаучная фантастика.
Внутри пахло карболкой. Этот резкий, характерный запах я помню ещё по своему советскому детству. Её очень широко применяли — вернее, применяют сейчас — для дезинфекции. И по идее карболкой тут мыли всё: полы, стены, инструменты, бельё. Особенно учитывая, что эпидемия испанки только-только закончилась и ещё свежа в памяти.
Окна, что характерно, были распахнуты настежь, несмотря на то что октябрь на улице и город всё-таки стоит на озере, с которого нет-нет, но идёт теперь уже не прохлада, а самый настоящий пронизывающий ветер. Но всем плевать — свежий воздух сейчас главное лекарство. После эпидемии врачи свято верят в вентиляцию, хотя то, что испанка — это вирус, а не бактерия, пока что секрет. Но в любом случае вентиляция здесь чуть ли не основной способ борьбы с инфекцией.
У сестринского поста сидела монахиня. Немолодая, в чёрном облачении с белым чепцом. Такая прямо классическая сестра милосердия: лицо строгое, но не злое. Хотя не хотел бы я, чтобы она была моей родственницей — с таким острым лицом и колючим взглядом наверняка поучала бы всю семью о том, как жить. Возможно, что в таких вот больницах этим сёстрам самое место.
— Добрый день, сестра. Я хотел бы навестить пациентку, миссис Билл.
— Миссис Билл, — с понимающим выражением повторила сестра. — Второй этаж, палата двенадцать. Приёмные часы у нас сегодня до пяти. Вы родственник?
— Нет, друг семьи.
— Хорошо, поднимайтесь. Только, пожалуйста, не задерживайтесь больше получаса. У нас строгие правила, если речь идёт не о членах семьи.
— Да, спасибо.
Я поднялся по лестнице на второй этаж. Коридор был длинный и прохладный — опять же из-за настежь распахнутых окон. Пол оказался мокрый, кто-то его только что мыл. Ну да, вон и тряпка с ведром, а рядом швабра. Запах карболки стоял ещё сильнее.
Палата двенадцать оказалась большой комнатой с высоким потолком и четырьмя окнами. Двенадцать коек, по шесть с каждой стороны. Между кроватями едва ли полметра. Ширмы из простыней создавали иллюзию приватности, но именно что иллюзию. Для этой палаты, пусть и действительно большой, двенадцать человек — это всё-таки перебор. Видимо, наследство испанки, которая привела к перегрузке всей системы здравоохранения. И даже сейчас, несмотря на то что эпидемия уже давно пошла на спад, эта самая система всё ещё толком не справляется.
Миссис Билл я нашёл у дальнего окна. Третья кровать справа.
Она сидела, опершись спиной на подушки. Женщина лет шестидесяти пяти, может чуть старше. Поверх больничной рубашки накинута вязаная шаль. На тумбочке стакан воды, какие-то пилюли и потрёпанный номер Saturday Evening Post.
Увидев меня, незнакомого мужчину с букетом, она насторожилась. Подобралась, сощурилась.
— Миссис Билл? — Я остановился у кровати. — Добрый день. Меня зовут Роберт Фуллер.
Имя подействовало мгновенно. Лицо изменилось — прошло через несколько эмоций подряд: узнавание, напряжение, тревога. И, наконец, что-то среднее между обидой и надеждой.
— Фуллер? Тот самый Фуллер?
— Тот самый, мэм. Я пришёл извиниться. И сказать, что Рекс в полном порядке.
— Рекс? — Голос дрогнул. — Мой Рекси?
— Да, мэм. Ваш Рекси. Ухо полностью зажило, чувствует себя прекрасно. Живёт у меня дома, за ним ухаживают — я и моя экономка. Ваш Рекси важная шишка у нас на улице. Пользуется огромным уважением среди собачьего племени.
Она смотрела на меня, и глаза блестели. Губы задрожали.
— Он… он не скулит? По ночам?
— Нет, мэм. Спит у камина. Ведёт себя как хозяин дома, если честно.
— Это он может, — вдруг улыбнулась она, и улыбка была такая тёплая, такая настоящая, что стало понятно: для этой женщины Рекс — не просто собака. Это семья. Может быть, единственная семья, которая у неё есть. — Рекси у камина. Какой молодец! Мой покойный муж, Уильям, Царствие ему Небесное, всегда шутил, что в нашем доме два хозяина — он и Рекс. И неизвестно, кто главнее.
Я протянул ей букет.
— Это вам. Розы и хризантемы.
— Ох… — Она взяла букет обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула. — Какая красота. Вы очень любезны, мистер Фуллер. Очень.
Она прижала цветы к груди и посмотрела на меня. Глаза мокрые.
— Я на вас злилась, знаете. Очень злилась. Лежала тут и думала — какой ужасный человек этот Фуллер. Стреляет на улице, как ковбой. Моему Рексику ухо прострелил. Я чуть с ума не сошла, когда увидела кровь. Думала — убили! Думала — всё!
Она промокнула глаза уголком шали.
— А потом доктор Хоффман, тот, который ветеринар, сказал, что просто ухо, заживёт. И племянница моя, Дороти, рассказала, что вы Рекса забрали. И я подумала… подумала, что, может быть, вы не такой уж и ужасный.
— Мне очень жаль, что так вышло, миссис Билл. Стрельба была вынужденная — те люди бросили динамит в бар. Но то, что Рекс пострадал… мне правда жаль. Это была случайность.
— Ну конечно, случайность, — вздохнула она. — Я же не дура, мистер Фуллер. Прочитала газеты. Знаю, что вы ветеранов спасли. Знаю, что бандиты. Всё знаю. Просто… это же Рекс. Понимаете? Это мой мальчик.
— Понимаю. Очень хорошо понимаю.
— Рекс в хороших руках, миссис Билл, поверьте. Он ни в чём не нуждается.
— А что он ест? — тут же спросила она, и вот тут началось.
Следующие пятнадцать минут я отвечал на вопросы, которым позавидовал бы любой следователь. Что ест Рекс? Сколько раз в день? Какое мясо? Варёное или сырое? А кости дают? А молоко? А на какой подстилке спит? А не сквозит ли у меня дома? И так далее.
Я терпеливо отвечал на всё. Рассказал и про царственные манеры Рекса на прогулках, и про то, как он игнорирует кошек, и про то, как Милица поначалу ворчала, а теперь, кажется, сама ему тайком косточки подсовывает.
Миссис Билл слушала, кивала, улыбалась, пару раз всплакнула. Для неё эти пятнадцать минут рассказов о Рексе были, видимо, лучшим лекарством из всех, что ей тут давали.
— Мистер Фуллер, — сказала она наконец, — вы хороший человек. Я беру свои слова обратно. Все плохие слова, которые я о вас говорила. Хотя, признаюсь, было их много.
Я улыбнулся.
— Миссис Билл, я хотел бы как-нибудь привести Рекса. Чтобы вы его увидели. Но в палату, понятное дело, собаку не пустят. Есть ли тут какой-нибудь дворик? Место, куда вы могли бы выйти?
— О, конечно! — оживилась она. — Есть дворик, за главным зданием. Доктор Маршалл говорит, что мне полезно гулять. Свежий воздух, движение. Я каждый день выхожу на полчаса, иногда на час. Там скамейки, деревья, очень мило. И калитка есть, с улицы — раньше через неё уголь завозили, а теперь просто открыта.
