Карла Маркса. Мать вызвала скорую. Увезли в областную клиническую, кардиологическое отделение. Состояние, по последним сведениям, стабильное. Когда вернется к работе, неизвестно. Может, через месяц, может, дольше. С таким диагнозом не угадаешь.
Я стоял у двери.
— Я буду также вести по фехтованию, как и раньше, — продолжил Лев Борисович. — Твои часы остаются у меня по средам. Остальные дисциплины все также по-прежнему, тренируешься по своим направлениям, как и до этого. Никто никуда не делся. Но общего плана, который вел Виктор Семенович, теперь нет. То есть план есть, он расписал январь до конца, три недели назад. А свести все виды, корректировать нагрузку, держать тебя в целом, этим занимался он один. Этого пока никто за него делать не будет.
— То есть я сам должен буду.
— Получается, что так. По отдельным видам с тренерами, как обычно. — Лев Борисович встал со стула и взял свою сумку. — Тренируйся по плану, который у тебя в тетради. Виктор Семенович его расписал до конца месяца. До РСФСР в феврале меньше шести недель. Сбивать подготовку нельзя. Я по фехтованию веду как вел. Остальное добивай сам.
Он подошел к двери и остановился рядом со мной.
— Громов, ты в группе спортивного совершенствования. Это значит что спортсмен сам отвечает за свою подготовку. Тренер ведет, но работает спортсмен. Виктор Семенович вкладывал это в тебя два года. Сейчас проверим, получилось у него или нет.
Он вышел.
Я остался один в тренерской.
Посмотрел на стол Никитина. Все стояло, как всегда.
Папка с моим личным делом слева, ровно, углом к краю стола. Чернильница, перо в стакане. Печатная машинка «Москва» с заправленным листом.
Стопка папок личных дел старшей группы. Карты на стенах, стадион «Локомотив», манеж войсковой части, область с флажками. Кресло за столом пустое, отодвинутое чуть в сторону, как Никитин его оставлял, вставая.
Все на своих местах. Только за столом никого.
Я закрыл дверь тренерской, спустился вниз и пошел в фехтовальный зал. По плану сейчас фехтование. Лев Борисович уже был там, разбирал инвентарь со стойки.
Тренировка шла по плану.
Вечером в общежитии я открыл тетрадь.
Январь расписан Никитиным до конца месяца. Он сделал это еще в декабре, перед зональными, как делал всегда, на месяц вперед, по дням и часам. Страница за страницей, ровным печатным почерком, написано синим карандашом.
В понедельник восьмого фехтование, затем разбор. Во вторник девятого бег утром, плавание днем. Среда десятого фехтование, теория.
Четверг одиннадцатого бег, плавание и поворот в большом бассейне. Пятница двенадцатого стрельба, винтовка и пистолет. Суббота тринадцатого конкур, выход на манеж. В воскресенье выходной.
И так до конца января. Четыре недели. С указанием нагрузки на каждый день, с пометками «интервалы по триста, восемь повторов», «пистолет четыре серии, цель сорок очков», «конкур связка три барьера, отработать ногу на заходе», «фехтование переход на шпагу, начать с Львом Борисовичем».
Никитин писал это три недели назад. Когда писал не знал, что восьмого января будет лежать в кардиологии. Писал как обычно, на месяц вперед, не думая, что не сможет вести сам по этому плану.
Я перечитал план страницу за страницей. От восьмого до тридцать первого. Все было на месте, каждый день, дисциплина и нагрузка.
План полный, до конца месяца. Никитин расписал так, словно будет стоять рядом каждый день, чтобы проверять выполнение и ставить «ВН» в правом нижнем углу.
Я закрыл тетрадь.
За стеной, на общей кухне, Архипов гремел кружкой, наливал кипяток, размешивал сахар, ложка звякнула о стенки граненого стакана. Потом послышались шаги по коридору, дверь нашей комнаты открылась. Архипов вошел со стаканом чая, сел за свой стол и открыл учебник.
Глянул на меня. На тетрадь у меня в руках. Ничего не спросил. Видимо, уже знал про Никитина, в ДЮСШ к вечеру понедельника знали все.
Я захлопнул тетрадь и положил под матрас, к стене.
В субботу тринадцатого января, я приехал на конкур в армейский манеж войсковой части. Первый раз без Никитина.
Машина ДЮСШ забрала меня в десять тридцать, как обычно. В кузове я ехал один из пятиборцев, старшие воспитанники Никитина в этот день шли по легкой атлетике, не по конкуру. Дорога заняла двадцать минут, по заснеженному тракту за город.
В манеже привычный запах, конский пот, кожа, нашатырь и теплый навоз. Грунт выровнен граблями с утра. Конюх Степан Трофимович стоял у денников, в стеганке и галифе, расчесывал хвост серой кобыле.
Я подошел ближе.
— Здравствуйте, Степан Трофимович.
— Здорово, Громов. — Он не отрывался от хвоста кобылы. Потом отложил гребень и повернулся ко мне.
Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на пустое место рядом со мной. Туда, где обычно стоял Никитин в своем сером пальто и шапке-ушанке, с папкой в левой руке, с пустым правым рукавом, подколотым булавкой.
Места было пусто.
Степан Трофимович ничего не спросил. По лицу видно было, что знает. Слух дошел и сюда, до манежа за городом.
Конюхи, тренеры, шоферы, все между собой связаны, новость такого масштаба расходится за два дня по всей области.
Он молчал секунд пять. Потом отвязал серую кобылу от привязи, вывел из денника в проход.
Зефирка.
— На сегодня вот тебе Зефирка, — сказал Степан Трофимович. — Своя, привычная. Без жребия, тренировочный день, не старт.
Зефирка повела ухом в мою сторону, узнала. Я подошел, кобыла опустила голову, ткнулась носом мне в плечо. Знакомая, спокойная, второй сезон под седлом.
Степан Трофимович подал мне повод.
— Барьеры сам ставить умеешь?
— Конечно.
Конюх кивнул. Развернулся, пошел к конюшне, к своим делам, у него работы и без меня хватало, шесть лошадей, чистка денников, кормежка. Тренировочный конкур без тренера, это уже не его забота, его дело лошадь вывести и сдать.
Я остался один в манеже. С Зефиркой, с пустым конкурным полем, на котором барьеры были разобраны и сложены у боковой стены, жерди в штабеле, опоры с зацепами, наполнители-чурки в ящике.
Я достал тетрадь из сумки. Открыл на странице с записанной схемой маршрута, той, что записал со слов Никитина в декабре, восемь препятствий по схеме. Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину, ров с водой, стенка из чурок, связка в два темпа, два одиночных на выходе.
Привязал Зефир к коновязи у входа, чтобы стояла спокойно, пока я работаю.
И стал ставить барьеры. Сам.
Перетаскал жерди от боковой стены к полю, по одной, длинные, тяжелые, крашеные. Расставил опоры по схеме, отмеряя расстояние шагами, как отмерял на тренировках при Никитине и Зорине.
Положил жерди на зацепы, нижние и
