верхние, по высоте препятствия из тетради. Чухонец метр десять. Тройник три жерди в подъем.
Оксер на два барьера в распор, метр сорок ширины. Ров с водой собрать не мог, воду в манеже не наливали по тренировочным дням, поставил вместо рва канаву-имитацию из двух жердей на земле.
Стенку из чурок сложил из ящика крашеные деревянные чурки в стопку, как кирпичи.
Работал минут сорок. Один. В пустом манеже, с привязанной у входа стояла Зефирка, которая иногда переступала ногами и фыркала.
Расставил все восемь по схеме и проверил расстояния между ними еще раз, шагами. Поправил оксер, поставил слишком узко, расширил до метра сорока, как в тетради.
Потом отвязал Зефирку. Оседлал потник, седло, подпруга, оголовье, все сам, без коновода. Подтянул подпругу, проверил пальцами. Вывел на разминку.
Разминка шагом, рысью, галопом по периметру, как при Никитине. Потом на маршрут.
Я прошел все восемь препятствий, сам себе тренер. Без человека у бровки с секундомером и блокнотом.
Без знакомых окриков: «Громов, повод короче на заходе», «Выслал поздно, на полтемпа!», «Оксер на ширину, дай ей растянуться». Зефирка шла спокойно, привычно, второй сезон знала и меня, и эти барьеры.
Чухонец и тройник прошли чисто. Оксер Зефирка взяла с запасом, на ширину растянулась.
Канаву-имитацию перемахнула. Стенка тоже чисто. Связка в два темпа, угадал ногу, прошел оба. Два одиночных опять чисто.
Восемь препятствий, чисто, без штрафных.
Я погасил темп, перевел Зефирку на шаг. Прошел круг шагом, давая ей остыть. Бок у нее ходил ровно, дыхание спокойное.
В манеже было тихо. Никого нет. Только я, лошадь и восемь барьеров, которые я расставил сам по схеме из тетради.
Я расседлал Зефирку, обтер ей спину под седлом сухой тряпкой и отвел в денник. Степан Трофимович подошел из конюшни, проверил кобылу кивнул.
— Сам отработал?
— Конечно.
— Барьеры разбери, как закончил. Сложи к стене, как было.
— Разберу.
Я разобрал маршрут. Перетаскал жерди обратно к боковой стене, сложил в штабель.
Опоры составил рядом. Чурки сложил обратно в ящик. Манеж вернул в то состояние, в каком он был, когда я вошел.
В среду Лев Борисович после фехтования дал мне адрес.
— Областная клиническая больница, улица Лермонтова, дом двадцать восемь. Кардиологическое отделение, третий этаж. Посещения по средам и воскресеньям, с четырех до шести. Виктор Семенович разрешил тебя пускать, я говорил с его матерью, она у него каждый день. Сегодня среда. Хочешь иди.
Я само собой, пошел к четырем.
Областная клиническая больница это серое четырехэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и широкой лестницей, занесенной снегом, посыпанной песком.
Над входом вывеска с красным крестом. У дверей гардероб, очередь посетителей сдавала пальто и получала белые халаты в прокат, по правилам больницы.
Я сдал пальто, надел казенный халат поверх пиджака, застиранный, с завязками на спине, коротковатый мне в рукавах. Поднялся по лестнице на третий этаж.
Коридор кардиологического отделения длинный, с высоким потолком, выкрашенный понизу в зеленый, поверху побеленный. Запах карболки, хлорки, поверх них вареная капуста из больничной кухни в конце коридора, и еще тот особый больничный запах лекарств и несвежего постельного белья, который ни с чем не спутаешь.
Вдоль стен деревянные скамьи, на них сидели посетители и ждали. Тускло горели лампы под потолком. По коридору изредка проходила медсестра в белом халате и колпаке, скрипели ее туфли по линолеуму.
У входа в отделение окошко с нянечкой. Я подошел, назвал, к кому.
— Никитин, кардиология, палата шесть, — нянечка глянула в журнал. — Паспорт.
Я подал паспорт. Она записала фамилию в журнал посещений, вернула документ.
— Третья дверь налево. Не больше получаса. Не волновать. Громко не разговаривать.
— Понял.
Я пошел по коридору. Под мышкой у меня была тетрадь по пятиборью, та самая, с планом января. Зачем взял, не думал, просто сунул под мышку, выходя из общежития, как привык брать на тренировки и на разборы.
Палата на четверых. Четыре кровати, по две вдоль противоположных стен, тумбочки между ними.
Высокое окно в торце, с широким подоконником, за окном серый зимний двор больницы, голые деревья и заснеженная скамейка.
Никитин лежал у окна, кровать у дальней стены, справа. Двое других больных спали, третий читал газету, подняв ее перед лицом.
Никитин полусидел, опираясь на подушку, поставленную к спинке кровати, в сером больничном халате поверх белья. Очки в стальной оправе все те же.
Пустой правый рукав халата перекинут через спинку кровати, не подколот булавкой, как он всегда подкалывал на людях. Здесь, в палате, он его не заправлял. Рукав висел свободно.
Это было первое, что я заметил. Не лицо, не позу, а незаколотый рукав.
И второе Никитин выглядел меньше, чем обычно. Не в росте, а в объеме. Будто за полторы недели он ушел в себя, осел, как оседает снег под оттепелью. Лицо серое, скулы резче, под глазами тени.
На тумбочке у кровати граненый стакан с чаем, остывшим, с пленкой сверху. И книга.
Тонкая, в темном переплете с золотым обрезом. Тютчев, та самая, с верхней полки книжного шкафа в его комнате на Карла Маркса, рядом с Блоком и самиздатным Гумилевым. Кто-то принес ему из дому, мать, скорее всего.
Никитин увидел меня в дверях, но не удивился. Кивнул на стул у кровати, деревянный, с гнутой спинкой.
— Громов. Сядь.
Я подошел и сел на стул. Тетрадь положил на колени.
Никитин не спросил про тренировки. Не спросил, как идет план, выполняю ли, как фехтование и конкур. Ничего из того, что он спрашивал каждую среду на разборе.
Спросил другое:
— Чай будешь? — Он кивнул на тумбочку. — Мать приносит в термосе. Стакан есть, нянечка даст.
— Не надо. Спасибо.
— Опять «спасибо». — Никитин чуть качнул головой. Не усмехнулся, на это у него не осталось сил, но что-то в лице дрогнуло. — Так и не отучился.
— Не получилось, знаете ли.
Мы помолчали.
Никитин смотрел в окно. На серый двор, на голые деревья, на скамейку под снегом.
За окном начинало смеркаться, зима, сейчас рано темнеет. Где-то в коридоре скрипели туфли медсестры, в соседней палате звякнула посуда.
Молчание тянулось долго. Я не нарушал его, Никитин не любил, когда заполняют тишину словами без дела.
Потом он сказал, не отрывая взгляда от окна:
— Сердце оно как лошадь. Загнать можно.
Помолчал.
— Я вот например, загнал.
Я не ответил. Тут отвечать было нечего.
Никитин перевел взгляд с окна на меня.
— Два года я тебя гонял по системе. Цикл, нагрузка, подводка, пик. Все по науке, по Матвееву, по периодизации. А себя не считал. У
