типографским текстом и моим именем, вписанным авторучкой.
— Что это?
— Подписка о неразглашении.
— Я же ещё несовершеннолетний, — удивился я.
— Пиши-пиши! Шестнадцать есть уже! В этом случае можно и даже нужно. Особенно молчи про золото. Да и про староверов особо не распространяйся. Религия — опиум для народа. Так Карл Маркс сказал. Знаешь кто такой Карл Маркс?
— Знаю. А вы знаете, что раньше Маркса эту фразу сказал Жан-Жак Руссо? И сказал немного не так. Маркс изменил её, укоротив.
— Не знал, — удивлённо глядя на меня, ответил следователь. — Ну, ка удиви меня ещё больше. Как он сказал?
— Набожность… есть опиум для души; она бодрит, оживляет и поддерживает, когда принимается помалу; в слишком сильных дозах усыпляет, или приводит к безумию, или убивает.
Я смотрел на следователя, сидевшего с вдруг окаменевшим лицом. Он покрутил головой.
— Да-а-а… Удивил, так удивил… В сильных дозах, говоришь? Хм! Логично!
— Жан-Жак Руссо! — сказал я и поднял указательный палец вверх.
— Ладно. Вот пропуск. Иди уже. Свободен пока.
Следователь не удержался от «стандартной» гэбэшной шутки.
— Все мы свободны «пока», — пошутил в свою очередь я.
— Ну-ну! Сплюнь! Шютнык!
— Сам такой, — злорадно подумал я.
После посещения следователя, меня наконец-то «отпустило» по настоящему. Не в смысле исцеления, а в смысле — «расслабился». После расстрела десятерых нелегальных старателей меня колбасило неделю, хотя внешне я старался не трястись и блюсти «покерфейс». Ефрем весь вечер искоса поглядывал на меня, ища психосоматических реакций, но я крепился. И на следующий день тоже наблюдал, а потом, когда мы уже сели на бат, сказал, качая из стороны в сторону головой:
— Вот тебя жизнь помотала, Миша! Даже я бы так не смог… Страшно представить какой огонь ты прошёл.
— Самому порой, как вспомню, страшно, Ефрем. Но давай мы эту тему больше не будем затрагивать. И… На самом деле, мне очень тошно. Так тошно, что блевал бы и блевал.
— Всё понял, — покивал головой Ефрем. — Крепись.
Вот я и крепился до этого времени. А как от следователя вышел, так и отступила тошнота. Словно пошептал кто. Хе-хе…
В этот же день мы встречались с Ириной Юрьевной в центре города. Они с Игорем ждали меня на пляже Набережной. Мама сидела на песочке, а Игорь бултыхался в воде. Он плоховато, как оказалось плавал и только в наших тренировках немного подучился. Здесь он уже проплывал несколько метров, шумно разбрызгивая воду руками и ногами.
— Великолепный город Владивосток! — сказала гостья. — Прямо в центре города песчаные пляжи, вышки. Здесь бы ещё киосков побольше.
— Туристов нет, — пожал плечами я. — Столовые и кафе только выездную торговлю устраивают.
— Ну, хоть это… Мороженое у вас вкусное. Как в Москве. Выбор не велик, но пломбир отличный.
— Завозят Московское иногда, — покивал я головой. — У нас молочный комбинат отличный. И молоко местное хорошее.
— Хорошо, что я сюда приехала, а не ты в Ялту. Ты не взял бы, наверное, с собой свою повесть?
Я улыбнулся.
— Конечно бы взял. Ведь хорошо де написано.
Она рассмеялась.
— Молодец, что не соврал и не стал скромничать. Конечно, хорошо.
— Зачем скромничать? — пожал плечами я. — Говорю же, что прочитал столько всего, что есть с чем сравнить. А сравнивая, понимаю, что написано неплохо. Не супер-пупер, но неплохо. Не высокохудожественно, конечно, но для сценария вполне достаточно.
— Да-да… Именно для сценария. Обязательно покажу знающим людям. Может что у нас и выгорит. Тем более, что «В зоне особого внимания» скоро выйдет. Там Касьянов себя покажет. И я вот что подумала… А не лучше ли будет там вместо мальчика, прописать героя постарше. Ты, вот, например, на шестнадцатилетнего не очень то и похож. Очень взросло выглядишь. Лет на двадцать.
Я в удивлении вскинул брови.
— Ну, на девятнадцать. А если загримировать… Ты очень хорошо держишься. И у тебя лицо не эмоциональное. И с правильными чертами. Чистое. Без, извиняюсь, юношеских прыщей. Фигура у тебя, дай Бог каждому мужику. Двигаешься ты хорошо… Мне кажется, ты бы и сам смог бы сыграть в фильме.
Я покрутил головой.
— Так не бывает, чтобы с улицы человека взяли. Там столько желающих сыграть найдётся! Женских любимцев. Ерёменко Николай, какой-нибудь.
Гостья глянула на меня.
— Хм! Николай Ерёменко не какой-нибудь. Он прекрасный актёр. Ион, да, мог бы подойти на эту роль. Он, кстати, тоже хороший спортсмен. Но ты же писал сценарий для себя, а Коля Ерёменко — мой ровесник. Правда, хорошо выглядит. Намного лучше меня.
— Вы сейчас тоже хорошо выглядите.
Ирина Юрьевна улыбнулась.
— Лучше, да. Сама вижу. Восстанавливается организм. Но сейчас не обо мне. Молодых актёров раз-два и обчёлся. Дима Харатьян… Фильм с ним вышел. Смотрел «Розыгрыш»?
Я покивал головой.
— Кто же розыгрыш не смотрел? Он в том году вышел.
— Вот-вот. Но он на спортсмена мало похож. Хотя, хороший мальчик. Ему, кстати тоже шестнадцать лет в том году было. И ты зря думаешь, что никого не берут с улицы. Как раз таки и берут. Объявляют пробы. Так он и попал в фильм. Случайно пришёл. И свсем не спортсмен. Так ему и сказали. Хочешь дальше сниматься, займись спортом. В хоккей сейчас играет, в футбол. В Щукинское поступать был должен.
— Вы так много про него знаете, — удивился я.
— Я же журналист. Должна руку держать на пульсе.
— Папа научил, — подумал я.
— Так что… Но нужно начать со сценария. Может, со мной в Москву полетишь?
— Зачем это? — удивился я.
— Понимаешь. Мы уже говорили, что у тебя получилось не литературное произведение, а драматургическое. А это две большие разницы. Так редко бывает. Его хоть сейчас снимай. Но если его кому-то отдать, оно может затеряться. А могут и идею украсть.
— Вы так хорошо ориентируетесь в киношных делах, — удивился я.
— М-м-м… Я ведь тоже актрисой стать хотела, да не сложилось. И мойпервый муж… Ну, да ладно. Это к делу не относиться. Ехать туда надо и предлагать сценарий режиссёрам. Да предъявлять так, чтобы они поняли, что то, что ты пишешь, сделать реально. Я бы Андрею Милюкову тебя показала. Режиссёру «зоны особого внимания». Мы с Андреем хорошо знакомы. Думаю, его может заинтересовать твой, э-э-э, твоя
