Ландсман думает о Наоми. Балует себя, как будто куском пирога. Опасно и желанно, как стопарик сливовицы. Он изобретает диалог, вкладывает в ее призрачный рот слова, которыми она могла бы дразнить и высмеивать брата. За идиотское валяние в снегу с бандюками Зильберблатами. За распивание имбирного эля на заднем сиденье дурацкой таксы-четырехколеcки в компании набожной старухи. За самоуверенность в борьбе с пьянством и с убийцами Менделя Шпильмана. За утрату бляхи. За равнодушие к Реверсии и за отсутствие твердой жизненной позиции. Его сестра ненавидела евреев за их покорную веру в волю Господа и за доверие к язычникам. Кого-кого, а Наоми в отсутствии позиции не обвинишь. У нее по любому вопросу построена позиция: укрепленная, ухоженная, взлелеянная. У нее бы и по поводу выбора Ландсманом пирога и кофе выявилась бы позиция, господствующая, разумеется.
– Профсоюз еврейских полицейских, – приветствует его дочь пирожников, усаживаясь на ту же скамью. Она сняла передник и вымыла руки. Мукой слегка припорошены лишь ее веснушки в районе локтевых сгибов. Немного муки и на светлых бровях. Прическу определяет черная резинка, стянувшая волосы в конский хвост на затылке. Лицо у нее как-то навязчиво некрасиво, глаза сильно разбавленной голубизны. Возрастом она Ландсману почти ровесница. Пахнет от нее сливочным маслом, табаком и дрожжевым тестом. Этот букет Ландсман находит жутковато эротичным. Дочь пирожников подпаливает ментоловую сигарету и запускает в его сторону клуб дыма. – Что-то новенькое.
Сигарета остается во рту, а рука пирожницы принимает от Ландсмана его ставшую столь популярной карточку. Она делает вид, что читает легко и бегло.
– Еврейский язык мне знаком, – заявляет она наконец. – Все ж не ацтеки какие-нибудь.
– Я на самом деле полисмен, – говорит Ландсман. – Но расследование частное, потому я без бляхи.
– Покажите фото.
Ландсман протягивает ей снимок. Собеседница кивает, панцирь ее самообладания лопается по шву.
– Мисс, вы его узнали.
Она возвращает фото, трясет головой, хмурится.
– Что с ним случилось?
– Убит. Выстрелом в голову.
– Гос-споди…
Ландсман вынимает нераспечатанную пачку салфеток, передает пирожнице. Та сморкается и комкает использованную бумажку в руке.
– Как вы его узнали?
– Я его подвезла. Один раз.
– Куда?
– В мотель на трассе номер три. Он мне понравился. Смешной. Очень приятный. Какой-то уютный. Путаный немножко. Сказал мне, что у него проблема с наркотой, но что он пытается от нее избавиться. Он был какой-то… Его присутствие…
– Утешало?
– М-м… Нет. Но ощущалось. Он был, присутствовал. С час примерно мне казалось, что я в него влюбилась.
– Но это только показалось?
– Теперь этого уже не узнать.
– Вы с ним переспали?
– О, вы настоящий коп. Ноз, так?
– Совершенно верно.
– Гм. Нет, секса не было. Я хотела. Потащилась за ним в комнату. Даже, как бы это сказать… приставала к нему. Напирала, там… Набросилась. А он хоть бы что. То есть вежливый и все такое, но у него другие проблемы. Зубы. В общем, он понял, что к чему.
– Что понял?
– Понял мою проблему. С мужиками. Слабость в коленках. Только не подумайте чего, вы мне не нравитесь.
– Нет-нет, мэм, что вы!
– Я лечилась. Двенадцатишаговый курс. Я как будто заново родилась. Но единственное, что на самом деле спасало – пироги!
– Неудивительно, что они так хороши.
– Ха!
– Итак, он ваше… предложение… отверг.
– Да. Но очень, очень вежливо. Рубашку на мне застегнул. Я как девчонка себя чувствовала. И он мне дал… Дал, чтобы я сохраняла при себе…
– Что?
Она опустила голову, кровь интенсивно прилила к ее лицу, Ландсману показалось, что он слышит ее пульс. Следующие слова собеседница произнесла гулким шепотом:
– Благословение. Он меня благословил.
– Наверняка парень был голубой.
– Да, он мне сказал. Но это слово не использовал. А если использовал, то я забыла. Он вроде сказал, что его это больше не волнует. Что героин проще и надежнее. Героин и шашки.
– Шахматы. Он играл в шахматы.
– Во-во, я и говорю. Но его благословение еще действует, ведь так?
Видно было, какого ответа она ожидает.
– Конечно, действует, – уверенно заявил Ландсман.
– Смешной такой маленький еврейчик. Странный. А надо же… Оно ведь сработало, правда.
– Что?
– Его благословение. У меня сейчас впервые за всю жизнь постоянный парень. У нас, типа, регулярные свиданки. Даже странно как-то.
– Я рад за вас обоих. – Ландсман почувствовал зависть к ней, ко всем тем, кого Мендель Шпильман оделил своим благословением. Вспомнил о случаях, когда он проходил мимо, не замечая Шпильмана и не подозревая о близости своего шанса. – Значит, вы подвезли его в мотель, потому что, как говорится, «положили на него глаз»? Вы хотели воспользоваться случаем?
– Поиметь его? – Пирожница бросила окурок сигареты на пол и придавила его меховым сапогом. – Я отвезла его по просьбе знакомой. Она называла его Фрэнком. Она доставила его откуда-то на своем самолете. Она летала. Вот и попросила меня его отвезти и помочь устроиться за земле, так она сказала. Что ж, я сразу согласилась.
– А звали эту вашу знакомую Наоми.
– Угу. Вы ее знали?
– Я знаю, как ей нравились ваши пироги. Фрэнк с ней часто летал?
– Может быть. Но точно не знаю. Не спросила. Сюда они прилетели вместе. Он ее нанял, что ли. Вы это запросто могли бы узнать. С этой вашей карточкой.
Ландсмана охватывают немота и желанная умиротворенность. Чувство обреченности. Как будто он испытал парализующий укус змеи, предпочитающей сожрать добычу живую, но спокойную. Пирожница, дочь пирожников, склоняет голову к стоящему меж ними на скамье подносу, к нетронутому пирогу.
– Обижаете кулинара, начальник.
На всех снимках за долгий период их детства Ландсман запечатлен, рукой обнимающий сестру за плечи. На ранних фото ее макушка не достает до его пупка. На последнем – на верхней губе Ландсмана заметен пушок, а разница в росте сократилась до одного, самое большее двух дюймов. При первом взгляде на эти фотографии возникает идиллическое впечатление: заботливый старший брат готов защитить сестренку от всяческих напастей. Просмотрев семь-восемь снимков, замечаешь угрожающий оттенок защитного жеста. После дюжины возникает беспокойство относительно этих братика и сестрички. Прижавшись друг к дружке, прилежно улыбаются в фотокамеру дети, позирующие для снимка объявления об усыновлении.
– Бедные сиротки, – высказалась однажды Наоми, листая старый альбом. Фото удерживались на глянцевом картоне прозрачной пленкой, придававшей им вид вещественных доказательств. – Милые крошки ищут новый дом.
– Разве что Фрейдль еще была жива, – заметил Ландсман, сознавая, что его поправка звучит упреком сестре. Мать их умерла от мгновенно развившейся раковой опухоли, с разбитым сердцем, узнав, что дочь ее бросила колледж.
– Спасибо за справку, – огрызнулась Наоми.
Пересматривая альбом в последний раз, Ландсман не мог избавиться от впечатления, что этот мальчик на снимках удерживает сестру, стараясь не дать ей взлететь и врезаться в гору.
Трудным ребенком была его сестра, значительно более трудным, чем был или старался быть он сам. Разница в возрасте всего в два года, и все. что Ландсман ни делает или утверждает, может подвергаться сомнению и ниспровержению. В детстве сестра была пацанкой, а выросши, блистала мужиковатостью. Когда какой-то пьяный осел спросил, не лесбиянка ли она, Наоми ответила:
– Во всем, кроме секса.
Стремление летать привил ей один из первых ее парней. Ландсман никогда не приставал к сестре с расспросами, чего ради она так пыжилась, добивалась лицензии пилота, зачем вломилась в крутой гомоидиотический мир диких летунов тундры. Его лихая сестрица неуважительно относилась к пустопорожним толкам и размышлениям. Как понимает это Ландсман, крылья летящего самолета постоянно пребывают в состоянии борьбы с воздухом, в котором находятся: взрезают, взбивают, взвихряют его, изгибают и искажают его потоки. Пробивают себе путь, как лосось сквозь течение, к истокам которого стремится за смертью своей. Как лосось, сионист синей речки, мечтающий о своем роковом доме, Наоми истратила всю свою силу на борьбу.
Нельзя сказать, что боевой настрой определял поведение Наоми, ее осанку и улыбку. «Эррол-Флинновскую» крутую морду она строила лишь изредка и в шутку, а при очередной жизненной неудаче вовсю скалила зубы. Пририсуй ей черным карандашом усы, и можешь смело послать с абордажной саблей на борт пиратского парусника. Лишних сложностей в ее характере не наблюдалось, и этим сестра резко отличалась от всех других знакомых Ландсману женщин.
