волю?
Борис нахмурился. Картина пустеющих амбаров и падающих доходов была ему знакома не понаслышке.
— Ненадолго, — глухо ответил он. — Ропот становится громче. Ворчат даже при дворе.
Отлично. Значит, не я один читаю прессу и вникаю в слухи от информативной Варвары.
— Дальше. Польша. Герцогство Варшавское. Наполеон вогнал этот клин прямо у наших границ, дразня поляков мечтами о великой державе «от моря до моря». За чей счет? За счет наших западных губерний. Это взведенный пистолет, приставленный к нашему виску.
Татьяна Васильевна побледнела, прижав платок к губам.
— Григорий Пантелеич, к чему эти страсти? — прошептала она. — Вы пугаете нас. Зачем?
— Затем, княгиня, что я не привык строить замки на песках. Империи на пике могущества редко тормозят по доброй воле. Они расширяются, пока не лопнут. Испания — язва болезненная, не смертельная. Франция все еще полна сил, и для абсолютного господства ей нужно убрать единственного соперника на континенте.
Кажется все в комнате поняли о каком сопернике идет речь. Послышался скрип кресла — Борис поднялся и принялся мерить шагами ковер, заложив руки за спину. Мысли в голове юноши завертелись с бешеной скоростью. Разбросанные на поверхности факты, которые светское общество предпочитало игнорировать, в его уме сцепились друг в друга.
Экономика. Политика. Амбиции.
— Значит… — пробормотал он, замирая у камина и вглядываясь в пляску огня. — Союз — ширма. Мы улыбаемся, пока под столом точатся ножи.
Он повернулся ко мне. Скука выветрилась из его глаз. Передо мной стоял мужчина, осознавший масштаб угрозы.
— Столкновение неизбежно. Рано или поздно интересы пересекутся окончательно. Тильзит — никакой не мир. Передышка перед дракой.
Я удовлетворенно постучал пальцем по набалдашнику трости.
— Браво, князь. Вы зрите в корень. Год. Два. Не больше.
Юсуповы-старшие сидели, приоткрыв рот. Наверное, забавно наблюдать как два молодых человека говорят о большой геополитике. Сценарий вечера полетел к чертям: звали ювелира развлечь сына картинками, а получили пророка войны. Тем не менее, они молчали, наблюдая за метаморфозой Бориса. Спина выпрямилась, вялость исчезла. Он нашел тему, достойную его интеллекта.
— Вопрос в том, — продолжил я, — как мы распорядимся этим временем. Продолжим строить фонтаны и сажать розы, делая вид, что за горизонтом нет угроз? Или начнем подготовку?
Борис посмотрел на меня сузив глаза.
— Готовиться? К войне? Я не генерал, да и Архангельское далеко не крепость.
Вот и финишная прямая. Я подвел парня к самому краю, заставив осознать проблему. Теперь требовалось дать инструмент и цель.
— Вы правы, князь, — я зафиксировал взгляд на Борисе, намеренно игнорируя тревожные переглядывания старших Юсуповых. — Версаль вам без надобности. И музей тоже. Вам необходим… Штаб.
— Штаб? — веер княгини медленно опустился. — В нашей усадьбе? Григорий Пантелеич, помилуйте, вы хотите расквартировать там полк? Превратить парк с античными статуями в поле для муштры?
— Отнюдь, княгиня. Забудьте о казармах и солдатской матерщине. Мы создадим пространство, где куется победа. Кузница войны, если угодно.
Я принялся расхаживать по комнате, широкими жестами очерчивая в воздухе контуры обновленного Архангельского.
— Вообразите: огромный парк, леса, овраги, излучина реки. Идеальная местность для испытаний.
Резко развернувшись к Борису, следившему за мной, как за гипнотизером, я выбросил козырь:
— Вы уже в курсе, что мы договорились сегодня собирать механизмы в Твери для Великой княжны? О «самобеглых колясках», что пугают лошадей на Невском?
— Говорят, они шумные, чадят и ломаются через версту. Дорогая игрушка для эксцентричной дамы, желающей эпатировать свет.
— Игрушка? — усмешка сама собой искривила губы. — Вы смотрите на забаву, а я вижу ребенка нового рода войск. Абсолютную подвижность, недоступную ни одной армии мира. Забудьте о загнанных лошадях. Представьте механизм, способный доставить секретный пакет на сто верст за три часа или протащить пушку через грязь, где живая тяга захлебнется и сдохнет. Переброска стрелков в тыл врага быстрее, чем противник успеет моргнуть. Да, не сразу, не сегодня, но — это воможно.
Зрачки Бориса расширились. Военная косточка, пусть и не развитая, дала о себе знать. Скорость. Маневр. Внезапность. Святая троица любого полководца от Македонского до Суворова.
— Но они ненадежны, разве нет? — возразил он, однако прежней уверенности в тоне поубавилось.
— В точку! — я улыбнулся. — Они сырые. Им жизненно необходимо место для испытаний. Территория, где их будут гонять в хвост и в гриву: по болотам, по сугробам и песку. Мы будем их ломать, перебирать, улучшать и доводить до ума. Архангельское станет кузницей, где мы закалим этот проект.
Образ владельца «музея», где страшно чихнуть, рассыпался в его глазах.
— Вы станете первым в мире, кто осознает, как механика меняет тактику, — я повысил голос. — Станете стратегом. Вы будете знать предел возможностей этих машин лучше любого генерала. И когда грянет гром, это знание станет вашим оружием, которого нет у Наполеона.
Князь Николай Борисович слушал, слегка приоткрыв рот. Старик, собаку съевший на интригах, вдруг увидел перспективу. Его сын — хранитель секретов Империи. Масштабно. И, что важнее, безопасно — вдали от передовой, в собственном имении.
— Впрочем, железо — лишь половина дела, — я сменил тон на аналитический. — Фундамент — это мысль. Архангельское может стать школой, закрытым клубом. Узкий круг молодых, мыслящих офицеров, которые понимают: война с корсиканцем пойдет не по правилам линейных построений.
Я снова впился взглядом в Бориса.
— Вы соберете их, будете разбирать сценарии будущих кампаний на реальном рельефе. Просчитывать время подвоза боеприпасов. Темп маршей. Ресурсы. «Война без люфта», князь. Точность хронометра, перенесенная в грязь боя.
При условии, конечно, что Москву снова не сдадут и не спалят. Тогда мой полигон достанется французам в качестве отличного трофея. Хотя… может, именно здесь мы придумаем, как превратить их дорогу к Москве в ад.
— Война без люфта… — повторил Борис, пробуя фразу на вкус. Звучало как девиз.
— Именно.
Подойдя к столу, я взвесил в руке тяжелый серебряный подсвечник, изучая его грани.
— Знаете, в чем суть огранки, Борис Николаевич? Устранение лишнего. Срезается муть, трещины, пустая порода. Остается чистый кристалл, грань, что ловит свет и работает. Я буду гранить идею.
Подсвечник вернулся на столешницу.
— Каждый механизм, испытанный в Архангельском, маршрут, проложенный вашими офицерами, расчет. Всё это получит «пробу». Знак качества. Мы выявим слабые места до первого выстрела. Мы будем ломать схемы, чтобы найти ошибки сейчас, пока платой за них не стала солдатская кровь.
