class="p1">Я подошел к мальчишке, нарушая светскую дистанцию.
— Ваша территория будет работать как ювелирная лупа. Он вскроет дефекты, невидимые невооруженным глазом. Стратегия — механизм сложный. Если есть люфт, то под нагрузкой все развалится. Мы выберем люфты, до идеала.
Стало тихо. Даже княгиня, которой полагалось бы упасть в обморок от слова «война», смотрела завороженно. На ее глазах происходила метаморфоза: спина сына выпрямилась, кулаки сжались, на бледных щеках проступил здоровый румянец. Жертва рока исчезла. Рождался мужчина, получивший дело всей жизни.
— Вы не будете украшать эту эпоху, Борис Николаевич, — произнес я, впечатывая слова, словно клеймо. — Вы станете тем, кто эту эпоху ограняет. Кто придает ей форму.
Отступив на шаг, я дал ему пространство для маневра.
Борис молчал, вцепившись в подлокотники. Во взгляде, устремленном на меня, читалась жажда, эдакий голод человека, годами мариновавшегося в сиропе родительской опеки и вдруг почуявшего запах пороха и настоящей работы.
Он медленно поднял голову.
— Я согласен.
Шах и мат. Я продал ему смысл жизни.
Развернувшись к родителям, он полыхнул на них взглядом, которого они боялись и жаждали одновременно. В глазах сына горел признак настоящей, полной жизни.
— Отец, ты слышал? Никаких дворцов для менуэтов. Мы строим Ставку! Я соберу лучших, кто воюет головой. Мы перевернем военную науку и покажем напудренным генералам, как выглядит современная война!
Князь Николай Борисович вцепился в подлокотники. На лице старика боролись гордость и животный ужас. Он хотел видеть сына живым, а не героем; хотел беречь от сквозняков, а не бросать в пекло к взрывоопасным механизмам.
Княгиня Татьяна Васильевна прижала кружевной платок к губам, будто сдерживая крик. Материнское чутьё било тревогу.
— Борис… — ее голос сорвался на шепот. — Какая война? Какие испытания? Мы мечтали о твоем покое. Воздух, природа, силы… А мастер… — она метнула в меня, яростный взгляд, — мастер предлагает тебе играть с огнем! Машины, взрывы… Это безумие!
— Жизнь опасна, maman! — сердито отрезал Борис. — Гнить в шелках — вот безумие. Это медленная смерть. Я лучше разобьюсь на машине, чем задохнусь от скуки в вашей золотой клетке!
— Как ты смеешь! — Николай Борисович поднялся; лицо его налилось кровью. — Мы бережем тебя, потому что ты — последний! Ты — наша надежда! Наше будущее!
— Надежда на что? — горькая усмешка исказила губы юноши. — Что я проживу на год дольше, трясясь над каждым чихом? Нет. Если суждено умереть молодым, я хочу умереть в деле. Создавая новое, а не слушая попов в душной спальне.
Воздух в комнате заискрил. Конфликт поколений, помноженный на страх смерти и жажду деятельности, грозил рвануть скандалом.
Ссора и уход Бориса означали крах. Нужно срочно направить разговор в нужное мне русло. Я ведь не сказал самого главного.
— Ваше Сиятельство, княгиня, — голос пришлось повысить, перекрывая шум. — Прошу внимания. Эмоции сейчас — худший советчик.
Они недовольно повернувшись ко мне.
— Вы правы, — кивнул я княгине. — Война опасна. Испытания — это риск. Механика — не вышивание бисером. Однако и Борис Николаевич прав: жизнь в клетке невыносима для орла. Тоска убивает и тут медицина бессильна.
Я перевел взгляд на Бориса.
— Князь, вы жаждете командовать штабом? Хотите стать родоначальником нового дела и создать механический корпус быстрее ветра?
— Да! — выпалил он. — Хочу!
— Прекрасно. Но вы же знаете, что командир — не поручик, лезущий на врага в рукопашной схватке? Командир — это мозг, центр принятия решений. Этот механизм должен работать идеально. В здоровом корпусе.
Я позволил себе легкую улыбку.
— Свалившийся в горячке командующий в разгар кампании подводит армию. Умерший от глупой простуды или тухлой воды — предает дело. Это дезертирство, князь.
Борис нахмурился. Я переводил вопрос здоровья из плоскости «заботы» в плоскость «воинского устава».
— Великий стратег обязан быть в форме, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Тело — ваш инструмент. Содержать его надлежит в идеальном порядке, как солдат содержит ружье. Готовы принять ответственность за дело государственной важности? Тогда примите ответственность и за себя.
Слова должны были впитаться.
— Мое условие неизменно. Я строю опытное поле, даю технологии. Но вы, Борис Николаевич, обязуетесь беспрекословно выполнять мои требования по режиму и безопасности.
Я начал загибать пальцы, перечисляя пункты, как список запчастей:
— Вода. Еда. Режим. Подъем и отбой по часам, без исключений. Никаких ночных кутежей и сомнительного вина. Гигиена. Мои специалисты зачистят ваши покои от ядов, свинца и миазмов. Вы будете принимать те… хм. лекарства, которые я пропишу. И делать это будете ради эффективности Дела. За здоровьем офицеров и вашим лично проследит полк врачей — не хватало еще, чтобы ключевое звено вышло из строя в ответственный момент. Есть у меня на примете один талантливый доктор, Беверлей. Ему и карты в руки. Не мне же, ювелиру, бегать за вами с микстурами?
Я внимательно посмотрел на юношу.
— Вы ведь понимаете: стратег не имеет права умереть по глупости. Это непрофессионально.
Борис переваривал условия сделки. Свобода действий в обмен на дисциплину тела. Ненавистная забота, упакованная в обертку правил.
— Непрофессионально… — задумчиво повторил он. — Что ж. Логика есть. Суворов тоже следил за собой — холодная вода, сено вместо перины, простая пища. Берег себя для битв.
Он тяжело вздохнул.
— Хорошо, мастер. Если такова цена за Архангельское… я согласен. Потерплю. Буду делать все что вы скажете.
— Договорились, — кивнул я.
Князь Николай Борисович медленно выдохнул, его плечи опустились. Он все понял. Я только что добился невозможного: заставил их сына добровольно подписаться на лечение и режим, дав ему мотивацию жить.
Их мысли читались легко. Все было на лицах.
Опасно? Да. Машины бьются? Бывает. Но это лучше гиперопеки, либо глупости, совершенной отпрыском назло родителям. К тому же Архангельское — будет их вотчиной. Закрытый периметр, никого из чужих, лучшая охрана. Контролируемый риск. А если мои слова про войну подтвердятся, то у Бориса уже будет слаженная небольшая армия. Такие люди, как Юсуповы, умели просчитывать риски.
Княгиня Татьяна Васильевна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых начали блестеть слезы облегчения.
Кажется, они поняли все коварство моего плана. Их мальчик-бунтарь, остался в семье, приняв правила игры.
Она встала и подошла ко мне.
— Вы… вы дьявол, мастер, — прошептала она с благодарностью. — Вы подобрали ключ к замку, который мы не могли открыть.
— Я нашел
