Бои местного значения - Дмитрий Аркадьевич Зурков

конечно, но дешёвый. — И что, вы эту гадость сами пьёте и другим не мешаете? — Не-а. У меня тут двое германцев обитают, Генрих и Михель… Не-не, не пленные. Погодь… П-ф-ф… Ф-ф-ф-у-у… Хорош табачок, не то, что горлодёр наш. — Михалыч, глядя на меня, тоже соблазняется трубочкой и через несколько секунд с удовольствием выпускает клубы лично ему привезённого «Кэпстена» в атмосферу. — Не ведаю, в курсе ты, или нет, но академик твой, Иван Петрович, не иначе, нам здорово подсобил. На том заводе рядом с его Институтом, где раньше бронеходы делали, сейчас разную другую технику клепают. Вот он и упросил тех американцев, чтоб лесопилку нам купили. Да не сразу, а по частям, как их инженера посчитали. А заводчики эти уже мне, грешному, лично кредит дали аж на десять годков… Ага, знаем мы такое дело, лизинг называется. Только вот Михалычу облизинговывать никого, думаю, не пришлось. Имея в поручителях академика, а, читая между строчек — и Регента. — Вот пилораму и прислали. А ещё небольшой паровик к ней на две с половиной сотни лошадок. И двух германцев, инженеров. Механика, да электрика. А те оказались ребятки грамотные и хваткие. Попробовали разок китайское пойло, отболели наутро своё, а к ужину ко мне прибежали. Мол, надо что-то делать, нельзя такое пить. Я им рассказал, что китайцы ханшин свой подогревают, чтобы вся сивуха испарилась. Они и так попробовали, на следующее утро опять отболели, а потом за ум взялись. Выпросили у меня разрешение самим в течение недели поэспи… Экспе… Короче, науку свою применить. И ведь получилось у них! Через берёзовые угольки пропускают, ещё чего-то там шаманят. Вот сейчас обедать пойдём, сам попробуешь. Смирновской не уступит. Они её в те же бутылки разливают, да паре купчишек оптом сдают. А те уже дальше расторговываются, в самом Благовещенске «на ура» идёт… Всё, давай докуриваем, одеваемся и пошли. Настасья, поди уже по второму разу всё греет, получим сейчас по выговору как сам когда-то говаривал — «в части касающейся». А потом часиков в шесть вся наша станичная интеллигенция соберётся. — Митяев ехидно усмехается. — Обычай у нас такой в станице. Кто новый приезжает, помимо казаков само собой, все собираются и слушают как там житие-бытие на Руси-матушке проистекает. Вот и тебе с Ильёй Алексеичем придётся сегодня с нашим бомондом познакомиться, да за лекторов поработать и про Столицы соловушками поразливаться… Глава 26. Сливки станичного общества, как и было обещано, собрались в начале седьмого, если не считать заранее пришедших помогать хозяйке ещё одной казачки и двух молодых барышень. Первыми появились Илья с Митяем в таком же, как и мы состоянии послебанного блаженства, затем пришёл есаул Тумин, второй зам Михалыча. Затем гурьбой прискакали два немца-инженера и радиотелеграфист, серьёзный такой мужчинка, на лице которого так и читалась принадлежность к носителям высших знаний. Потом прибыли пожилой учитель и молодой доктор, чьей супругой и по совместительству медсестрой была одна из барышень, заканчивавших сервировку стола новомодными алюминиевыми кувертами. Лично у меня тут же возникла набившая когда-то давным-давно оскомину ассоциация с курсантской столовкой, но, судя по выражению лиц присутствующие были или на вершине счастья, или в полушаге от оного. Вторая барышня, своими «нечаянными» взглядами пытавшаяся загнать в состояние перманентной застенчивости господина горного инженера Буртасова, оказалась одновременно и дочерью учителя, и его коллегой, преподававшей у младших казачат. Видя такую явную попытку снизить боеспособность группы, хотел вмешаться, но после фразы вышеупомянутого Ильи Алексеича о том, что он распорядился определить «экспедицию» на постой по знакомым казакам, игнорируя моё единственно правильное мнение, решил оставить всё как есть. Почувствовал себя самостоятельным? Вот в одиночку и отбивайся от попытки ментально-эмоционального доминирования над собой. Тем более, что с приходом станичного батюшки, сходу благословившего и всех присутствующих, и уже полностью накрытый стол, барышня моментально превратилась в застенчивую мадмуазель-смолянку примерного поведения. Несмотря на наличие на столе копчёного, жареного и тушёного мяса, близость реки давала о себе знать выбором блюд. Уха из накануне добытого белого амура, оказавшегося чемпионом в тяжёлом весе и потянувшего на два с половиной пуда, такой же амур, недавно сбежавший из коптильни под видом балыка, гуляш из щуки, котлеты из налима, солёная горбуша, пропутешествовавшая с тихоокеанского побережья, паштет из налимьей печёнки с грибами, местное туземное блюда «тала», представлявшее собой нарезанную соломкой вареную картошку, перемешанную с ломтиками солёной кеты и посыпанную сверху мелко нарезанной черемшой… Дальше продолжать не берусь, рискуя захлебнуться голодной слюной. В течение минут сорока всё это великолепие уничтожалось с обязательным запиванием побочным продуктом деятельности герра Михеля и герра Генриха под разнообразные тосты. Дамы тоже поддерживали веселье, но ягодной наливочкой собственного приготовления. Потом был объявлен перерыв, во время которого пришлось в поте лица потрудиться диктором ещё не существующего Центрального телевидения, рассказывая новости далёкой европейской части Империи в стиле «правду, только правду и ничего, кроме правды». Причём тематика стараниями слушателей непостижимыми зигзагами менялась от внешне- и внутриполитической жизни до последних концертов Шаляпина и «а что и как сейчас носят». После этого банкет продолжился уже с меньшей интенсивностью, но большей избирательностью согласно вкусам и пристрастиям участников. Спустя полчаса действо перешло в формат «а-ля буффет», народ начал кучковаться в группки по интересам, а я решил немного отдохнуть от несколько навязчивого гостеприимства и вышел спокойно подышать вечерним воздухом и свежим никотином во двор. Где меня тут же отловили два немецких инженера и начали, чуть ли не захлёбываясь от счастья, наперебой рассказывать про то, как им повезло оказаться в такой дыре на задворках цивилизации. После окончания войны Германия закономерно свалилась в пропасть инфляции и безработицы, и недавним выпускникам Высшей технической школы «Фридерициана» пришлось очень тяжко. Настолько, что они не брезговали работой чертёжников и демонтажом оборудования на заводах, переезжавших по воле их хозяев и Кайзера в далёкую Россию. На одном из таких предприятий энергичных молодых людей и приметил главный инженер, поспособствовавший попаданию их фамилий в списки «Руссише инженёргрупп фон Абихт». Название звучало по-военному красиво, но обозначало сугубо мирную контору. Мой давний знакомый по Барановичским приключениям организовал «Российское инженерное бюро», занимавшееся проектированием и монтажом новых заводов, приёмкой германского оборудования и, как следствие, обустройством недавно ещё безработных и обнищавших немецких инженеров и высококвалифицированных рабочих на новых местах. Всё делалось в духе негласных договорённостей между двумя венценосцами — пять лет работы, неплохая возможность карьерного роста при продлении контракта, зарплата, половины которой хватало на жизнь, остальное можно было отправлять семье в Рейх, но при этом