Пока! — махнула рукой, отвернулась и быстро зашагала вдоль улицы.
Глядя ей вслед, я улыбался, чувствуя тепло на сердце и желание сходить в кино побыстрее. Давно забытое, но жутко приятное чувство. Девушка скрылась за поворотом, и я понял, что уже скучаю. Это тоже давно забыто, и поэтому приятно вдвойне. Хороша принцесса.
Вздохнув, я пошел в другую сторону — к Шилову пора. Ух и попадет мне от него за опоздание! Но ничего — Юра понимающий, а родственник в больнице — беда серьезная.
Так и получилось — легкий нагоняй, прощение, и всего одна игра, которую я проиграл, когда стрелки показывали половину девятого.
— Последняя неделя лафы у тебя, — на прощание заявил Юра. — Скоро полуфиналы начнутся, нужно ускориться, а то до финала не дойдешь.
— А как «ускоряться»? Все, совсем лимит свободного времени кончился, — бурчал я по пути в общагу. — Тебе-то, «свободному художнику», легко говорить!
Бурчу, но правоту Шилова осознаю — и впрямь ускоряться нужно. Расту, но медленно — это вообще почти на все навыки, которыми может овладеть человек, работает. Мне бы с утра до ночи оставшееся до полуфинала время поиграть, но кто позволит? Учеба ждать не будет. Впрочем, от физры декан меня с удивительной легкостью освободил, может и с сессией что-то придумает? Турнир львиную долю декабря отожрет, по идее как раз основной период подготовки. Ребята зубрить будут, а у меня на это физически времени нет — если буду по три-четыре часа в сутки спать, какой с меня толк будет?
— Че там за «Москвич» около общаги стоит, не в курсе? — спросил я ребят, когда добрался до комнаты.
— Мой! — важно заявил Марат.
Для разнообразия решил за столом с конспектами посидеть. Костя тягает гантели — не помню, кто и откуда их притащил, пятикилограммовые, а Витя тоже учебой занят.
— Не шутишь? — уточнил я.
Хорошо, что обида кончилась, и рыжий снова с нами разговаривает.
— Ну не совсем мой, — сдал назад Марат. — Катькин. Покататься дала.
— У тебя права есть? — спросил я, переодеваясь в домашнее.
— Конечно, — важно ответил рыжий. — Нас в одиннадцатом классе в ПТУ возили, на права учить.
— Повезло, — признал я.
— Права легко получить, было бы желание, — продолжил хвастаться Марат. — Раз даже у меня получилось, значит у вас и подавно.
Нашел точку сборки самооценки — у нас-то прав нету, а он их еще и применяет.
— До института довезешь завтра? — спросил Витя.
Чувствует удобную возможность.
— Не вопрос, — солидно ответил рыжий. — Можем и всей комнатой поехать, места хватит.
Я бы согласился — не столько из-за удобства, сколько топор войны зарыть, но…
— Прогуляюсь лучше, — отказался Костя. — Для здоровья полезно.
«Арыец» много мне помогает, я беру у него конспекты, и он как личность мне приятнее, чем Марат и Витя вместе взятые.
— Хозяин-барин, — пожал плечами рыжий.
Я решил поддержать Костю так, чтобы на «топор» упала первая горсть земли:
— Тож прогуляюсь. Блин, машина — это ого-го как удобно. Мобильность!
— Мобильность! — обрадовался термину рыжий. — Хошь — на учебу катайся, хошь — на рынок, хошь… — он замялся.
Слабовато воображение.
— Батя так и говорит — «куда хошь», — закончил за него я. — Но у него-то служебная, а здесь — своя.
Катина, но Марат уже успел обобществить:
— Своя, никому отчитываться не надо.
— Катьке разве что, — подколол Костя.
— А че «Катька»? — фыркнул рыжий. — Она у меня ручная, че скажу, то и сделает — вон сколько на вахте сидела, и еще бы неделю просидела.
Глава 25
Первые кусочки подготовки к празднику седьмого ноября — стенгазета и самодеятельность появились на свет при моем участии, а остальным Красноярск озаботился в середине октября. Пока я тренировался у Шилова, ходил на занятия, кушал и спал, город себя украшал. На улицах — кумачом, стягами, флагами, флажками, лозунгами и портретами Ленина. Внутри, от гастрономов до администраций — отчетами, взятием обязательств, стенгазетами, украшением окон с витринами и, конечно, запасанием хорошего настроения для праздничной демонстрации.
Радио фонтанировало позитивом и оптимизмом пополам с бодрыми, маршевых мотивов песнями, газеты старались не отставать, а что там в телевизоре — мне неведомо. Ну а раз вся страна дружно старается, значит и нам, будущим советским педагогам, плошать нельзя: меня от изготовления транспарантов и прочего освободили, но ребята впахивали на совесть.
В пятницу, утром праздника, мы всем институтом собрались перед ним на улице Мира. Удобно — по ней демонстрация и пройдет, а мы просто вольемся в общую студенческую колонну в нужный момент. Дубак, но праздничные мелодии из системы громкого оповещения, движение и полные термосы горячего чая придают тепла и бодрости.
— Подержи, — протянул мне палку транспаранта со «Слава труду!» Марат.
Я взял, а он залез во внутренний карман пальто и достал маленькую плоскую фляжку. Воровато, с ухмылкой, поозиравшись, рыжий убедился, что на него не смотрят, и приложился на солидный глоток, после которого с лихим видом втянул ноздрями рукав и прокомментировал:
— Для сугреву!
Дурачок.
— Кто еще согреться хочет?
Желающих не нашлось, поэтому рыжий выпил еще, убрал фляжку и отобрал у меня транспарант.
— Обидно, товарищи, — заявил я. — Я — не мог, а вы мне праздничного атрибута не сделали.
Приготовившие одну растяжку на двоих Витя и Костя отвели глаза, Марат невозмутимо пожал плечами.
— Сомин! — услышал я знакомый голос слева.
Обернувшись, увидел Таню, несущую пяток транспарантов.
— Чего прохлаждаешься? — строго спросила она меня, шагая сквозь разреженную толпу. — На, неси с честью! — протянула мне один.
— Спасибо, — я накрыл ее варежку своей.
— Цыц! — с веселой улыбкой высвободила она руку и пошла дальше. — Народ, кто без транспаранта, ко мне!
Активничает принцесса.
— Видали? — качнул я подарком.
— Хорошо, когда круг товарищей не ограничен одними соседями, — заявил Витя. — Ты же сам тогда мне говорил, мол, в разные коллективы врастаешь.
Едва я собрался напомнить усатому о вреде злопамятства, рыжий ухмыльнулся:
— В Таньку-то уже врасти успел?
Я смахнул шапку с его головы, рыжий поднял и пошел на меня:
— Ты че, охренел?
— Дурачок ты, — беззлобно ответил я.
Костя и Витя
