остановили Марата.
— Офонарел? — негромко спросил усатый. — Ты же пьяный, преподаватели заметят — из института вылетишь!
Костя был короче:
— Нажрался — тихо сиди!
— Отпусти! — дернулся рыжий. — Нужен он мне больно! — фыркнул на меня. — Отпусти, говорю, дай уйду!
— Никуда ты не уйдешь, — злорадно заявил Витя. — На глазах будь, а то я не знаю, чего ты накуролесишь, придется ради твоего же блага всем рассказать.
— Стукач! — с отвращением приложил усатого Марат.
— Тебя, дурачка, спасаю, — невозмутимо парировал Витя.
Костя тем временем отпустил рыжего и шагнул ко мне:
— Пусть сами разбираются.
— Пусть, — улыбнулся я. — Пошли к девчатам.
— Давай не пойдем, — поморщился Костя.
— Никто никуда не идет! — заявил Витя, отпустив раздраженно одернувшего пальто Марата. — Товарищи, в нашей комнате назрел огромный клубок нерешенных вопросов. Я предлагаю по возвращении домой собраться и…
— И захапать мое койко-место! — обвиняюще ткнул Витю пальцем в грудь рыжий. — Че время терять? Подавитесь, а я — к Катьке переезжаю!
Марат с гордо поднятой головой ушел в толпу, и никто не попытался его остановить. Помолчали, глядя ему вслед, и обычно интеллигентный Костя удивил:
— Хрен с ним.
— Пообижается и вернется, — предположил Витя.
— Что это за чушь про «койко-место»? — спросил я.
— Шариков, — развел руками Костя.
— Нехорошо товарища за глаза ругать, — спохватился Витя. — В частности, ты, Юра — сам же по пьяному делу дров наломал.
— Задолбал, — признался я. — Серьезно, Вить. Хватит. Как друга прошу.
— Я в том смысле, что всегда нужно давать оступившимся шанс. Ты, Юра, огромный молодец и пример для всех, и я напомнил тебе только в этом смысле, — включил дурака усатый.
Уши резанул противный звук помех, марш заиграл тише, и поверх него наложился голос диктора:
— Товарищи красноярцы! Поздравляем вас с пятьдесят второй годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!
Улица Мира зашевелилась, формируя колонну из разрозненной толпы.
— Сегодня трудящиеся города демонстрируют свои успехи, свою сплоченность и верность делу партии Ленина! — продолжил диктор. — Открывает праздничную демонстрацию колонна передовиков металлургической промышленности…
— Первый курс, ко мне! — перекричала громкоговорители Ирина.
Тем же самым занимались старосты других курсов. Мы собрались вокруг Ирины и стоящего рядом с ней куратора Николая Ивановича. Выражения лица последнего совсем не отличается от того, что мы видели на лекциях, семинарах и собраниях. Кому праздник, а кому часть работы.
Пропустив вперед несколько колонн трудящихся, мы дали пройти студентам аграрного института, и влились в колонну. Чувство, которое образуется в момент прохождения по обычно проезжей части, мне всегда нравилось. Транспаранты покачивались над головами, теснота колонны не давала возможности сбиться с шага, и даже сам воздух словно стал теплее.
Шествие для меня закончилось недалеко от дома быта, когда я отдал транспарант ближайшей девчонке со свободными руками и покинул колонну, свернув на улицу Сурикова — до квартиры Шиловых отсюда рукой подать, и как минимум Юра точно ни на какие демонстрации не ходит, чтобы не отрываться от любимой шахматной доски.
* * *
Мешковина натирала тело даже сквозь подштанники и тенниску, приклеенная на лицо борода вызывала зуд, вонь от клея неприятно раздражала ноздри. Трудно быть лешим при советской власти.
— Пережиток готов? — спросила Марина, заглянув в раздевалку.
Так-то «гримерка», но народу в ней столько, что иначе как «раздевалкой» не назовешь. И какого народу — солдаты, рабочие, интеллигенты (их изображать тоже реквизит нужен, в виде очков и костюма) и зверюшки. Сказочная нечисть мной представлена в единственном экземпляре, и я этим даже немного горжусь.
— Готов! — ответил я.
Народ соотнес «пережиток» с моим костюмом и заржал.
— Сюда иди, — махнула Марина.
Я был не против, поэтому подошел к двери.
— За мной, — скомандовала она.
Мы вышли в коридор, девушка аккуратно закрыла за нами дверь и заявила:
— Нам конец!
— А? — не понял я.
— Ко-нец! — по слогам повторила девушка. — Мы провалимся с таким треском, что меня, дуру, больше никогда… — ком в горле помешал ей договорить, но мне хватило и трясущихся губ с намокающими глазами.
У хороших, старательных людей такое бывает.
— Отойдем-ка, — шепнул я Марине, взял за запястье и оттащил от двери в раздевалку. — Худрук не может показывать коллективу неуверенность, — объяснил свое поведение. — Все, тут тихо, — припарковался за наполненным окурками напольным горшком с фикусом. — Че случилось?
— Хана! — Марина шмыгнула носом и раздраженно вытерла слезы рукавом, беря себя в руки. — Расклеилась как дура! Микрофон второй найти не можем!
В руки-то себя взяла, но до истерики рукой подать. Аккуратно:
— К персоналу ДК, очевидно, обращалась.
— Очевидно! — повторила-передразнила худрук. — Руками разводят. Им-то плевать, — насупилась. — И другим плевать — у всех, кроме нас, номера танцевально-песенные, им одного микрофона хватит.
— Теоретически, завывать из-за кулис я могу без микрофона, — предположил я.
— Тебя в театралке завывать так, чтобы на галерке слышно было, не учили! А реплики проговаривать — тем более! — направила Марина обиду на меня.
Не согласен — мы же самодеятельность, от нас уровня МХАТа все равно никто не ждет, но… Но бывают такие вещи, которые кажутся мелочью для одного, но очень важны для другого.
— Понял, — ответил я. — Ленивые решения — не наш путь. Пойдем, — повернувшись, я направился к выходу за кулисы сцены.
— Куда? — спросила Марина чуть позже, чем я услышал за спиной ее шаги.
— Казенная техника почти никогда бесследно не исчезает, — заметил я. — Пропажа микрофона — это ЧП, за которое кто-то должен понести ответственность. Как правило — тот, кто последним в получении микрофона расписался.
— А я, по-твоему, не проверила? — возмутилась девушка, но не остановилась.
Потому что надежда есть.
— И кто последний расписывался? — остановился я.
Может угол срезать получится.
— У них тут ВИА при ДК репетирует, им выдавали, — буркнула девушка. — Я их гитариста нашла уже, он токарем на заводе работает, от заводской самодеятельности в танцевальном номере участвует. Сказал — отдали кому-то из ДК микрофон, мужику, а кому — не знают.
— Бардак, — заметил я.
— У них — бардак, а мы —
