продолжилась хорошо. Для моих людей. Для моей деревни.
Сел обратно в УАЗик.
— Домой, Василий Степанович.
— Понял, — сказал он. И, помолчав: — Павел Васильевич. Плохие новости?
— Плохие, Василий Степанович. Но мы справимся.
Он кивнул. Завёл мотор. Поехали.
В правлении меня ждала Нина.
Она знала. Конечно, знала. Телефонограмма из обкома шла через район, а район делился информацией быстрее, чем ТАСС. Нина сидела в моём кабинете, за моим столом (она никогда не садилась за мой стол; сегодня села). Блокнот открыт. Ручка в руке. Лицо спокойное, собранное. Парторг при исполнении.
— Знаю, — сказала она, прежде чем я открыл рот.
— Откуда?
— Из райкома звонили. В партком. Стандартная процедура. — Она посмотрела на меня. Долго, внимательно, тем самым нининским взглядом, от которого нельзя спрятаться. — Павел Васильевич. Вы не удивлены.
Не вопрос. Утверждение.
Я сел. Напротив неё. За свой стол, на гостевой стул, потому что она занимала мой.
— Нина Степановна, — сказал я, — сейчас не время обсуждать, кто удивлён, а кто нет. Сейчас время делать то, что нужно.
— Траурное собрание.
— Завтра. В правлении. Утром. Портрет с лентой, минута молчания, протокол. Вы подготовите?
— Уже готовлю. — Она показала блокнот. На странице, аккуратным почерком: повестка, список выступающих, текст резолюции. Нина начала готовить до моего приезда. Потому что Нина, тридцать лет в партии, знала процедуру похорон Генерального секретаря лучше, чем я знал процедуру посевной. Для неё это была не первая смерть вождя: Сталин, Хрущёв (политическая смерть, но процедура похожая). Теперь Брежнев.
— Кто выступает? — спросил я.
— Вы. Я. Кузьмич, если захочет. — Она помолчала. — Кузьмич не захочет.
— Не захочет, — согласился я. Кузьмич на траурных собраниях не выступал: «Палваслич, я мужик, а не оратор. Ты — говори, я — послушаю.»
— Текст резолюции, — продолжила Нина. — Стандартный: «Коллектив колхоза 'Рассвет" с глубокой скорбью воспринял известие о кончине…» Дальше знаете.
Знаю. Текст резолюции при смерти Генерального секретаря не менялся с пятьдесят третьего года. Слова одни и те же, только имя другое. Система скорбела по шаблону, и шаблон работал безотказно, как автомат: вставь имя, нажми кнопку, получи скорбь.
— Хорошо, — сказал я. — Нина Степановна, ещё одно. Деревня будет паниковать. Тихо, по-деревенски, но будет. «А план не отменят? А газ не отключат?» Нужно, чтобы люди услышали: ничего не меняется. Всё продолжается. Работа, план, фонды, всё.
— Скажете на собрании?
— Скажу. Но до собрания скажите вы. Кому нужно. Марусе. Тамаре. Они передадут.
Нина кивнула. Деревенский телеграф: Маруся скажет одной, та другой, к вечеру вся деревня будет знать. Не официальную информацию из программы «Время», а главное: «Палваслич сказал, ничего не отменяется.» И это для деревни будет весить больше, чем любое заявление ТАСС.
— И ещё, Нина Степановна, — сказал я. — Портрет.
— Какой портрет?
— Нужно будет заменить. В правлении, в школе, в клубе. Портрет Брежнева на портрет Андропова. Когда объявят официально.
Нина посмотрела на меня. Секунду. Две. И я увидел: она поняла. Не «Андропов» как новость, не «Андропов» как имя преемника, которое ещё не объявлено, а «Андропов» как факт, который я назвал раньше, чем его назвал кто-либо. Потому что официально имя преемника не прозвучало. Телефонограмма из обкома сообщала только о смерти. О преемнике ни слова. Андропова назовут через два дня, на внеочередном Пленуме ЦК.
А я назвал его сейчас.
Нина закрыла блокнот. Медленно. Положила ручку.
— Андропов, — повторила она тихо.
— Андропов, — подтвердил я.
Она смотрела на меня. Долго. Без страха, без удивления. С чем-то другим. С принятием. Как принимают погоду: не нравится, но такова реальность.
— Хорошо, — сказала она. — Портреты подготовлю.
И не спросила: «Откуда вы знаете?» Не спросила, потому что знала ответ. Не конкретный ответ, не «из будущего» или «из учебников». А общий: Павел Васильевич знает. Знает вещи, которых знать не должен. Откуда знает, не понимаю. Но за четыре года ни разу не ошибся. Значит, принимаю. Не спрашиваю.
Нина встала. Пошла к двери. Обернулась.
— Павел Васильевич. Сегодня вечером, после программы «Время», люди придут к правлению. Не на собрание, просто придут. Постоять. Поговорить. Так было, когда Сталин умер. Я помню.
— Вы были при смерти Сталина?
— Мне было двадцать семь. — Голос ровный. — Я плакала. Все плакали. Потому что не знали, что будет. Теперь… теперь я не плачу. Потому что знаю: что бы ни было, мы готовы.
Она вышла.
Я остался один в кабинете. На стене портрет Брежнева смотрел мимо меня, как смотрел четыре года, каждый день, каждое утро. Завтра здесь будет другой портрет. С другими глазами. С другими очками. С другой судьбой.
Но стол останется тот же. И блокнот на столе. И лампа, которая жужжит. И стул, на котором я сижу.
И деревня за окном. Которая сейчас ещё не знает. Но к вечеру узнает.
Программу «Время» смотрели все.
В каждом доме, у каждого телевизора. В Рассветово телевизоров было тридцать два (я знал, потому что Мишка их все когда-то чинил и вёл учёт). Тридцать два экрана, за каждым семья, и на каждом экране одно и то же: траурная заставка, портрет Брежнева в чёрной рамке, голос диктора.
«Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года в восемь часов тридцать минут утра перестало биться сердце…»
Восемь тридцать. Значит, когда я сидел в правлении и ждал звонка Сухорукова, Брежнев уже был мёртв. Уже двадцать минут. Я пил чай, Люся несла почту, а в Москве человек, который восемнадцать лет определял жизнь трёхсот миллионов, лежал в постели и не дышал.
Мы смотрели дома. Вчетвером: я, Валентина, Мишка, Катя. Телевизор «Рекорд-312», починенный Мишкой, мишкина антенна на крыше. Траурная музыка. Чайковский. «Лебединое озеро» по второй программе.
Катя сидела на диване, прижав к себе зайца (вытащила из спальни; когда страшно или непонятно, заяц возвращался из-под подушки). Смотрела на экран большими серыми глазами.
— Мам, — сказала она тихо, — а почему музыка такая грустная?
— Потому что умер человек, Катюш, — сказала Валентина. — Важный человек. Руководитель нашей страны.
— Брежнев?
— Брежнев.
Катя помолчала. Подумала. Двенадцать лет, почти тринадцать. Возраст, когда смерть ещё абстракция, далёкая и непонятная, как космос. Умер дедушка на экране, которого она видела каждый вечер в программе «Время» и который для неё был частью телевизора, а не живым человеком.
— А кто теперь будет? — спросила она.
— Партия решит, — сказала Валентина. Тем же голосом, что и два дня назад, за обедом. Ровным, учительским.
Мишка молчал. Сидел в кресле, руки на подлокотниках, лицо серьёзное. Не
