Человек десять может. Остальные… Псы! — Он аж завыл, слезы из глаз текли. — Верит им царь, верит! Пригрел падаль эту! Торопись.
Ага, вот и все стало понятно.
Я повернулся, сделал пару шагов к человеку Мстиславского. Тот зашипел, задергался, но мои бойцы держали крепко. Схватил его за подбородок, повернул так, чтобы на меня смотрел. Сдавил.
— Жить хочешь? — Проговорил холодно.
Он хрипел что-то в ответ, скалился.
— Жить? Или сдохнешь, как пес. Здесь и сейчас.
— Да… — И здесь его прорвало. — Хочу! — Выкрикнул он что есть сил. — Обманешь меня, обманешь!
Слезы навернулись на глаза пленника.
— Слово мое крепко. Это каждый мой человек знает. — Я буравил его взглядом. — Все скажешь, что спрошу. Будешь жить. Мое слово.
Миг, второй, смотрел глаза в глаза, сдавливал челюсть. И он сломался.
— Скажу! Все скажу, только не убивайте. — Заревел пленник. — Языка лишите что хотите, только… Только не убивайте. Жить хочу! — Забился он в исступлении.
— Говори.
— Нас сотня с небольшим, мы по велению князя, Ивана Федоровича, значит… — Он сбился, перевел дыхание. — Мы в кремль все въехали поутру. Пустили нас. Без боя вошли. Царь людей своих собрал, приказы раздавал. Но мы-то… мы-то ждали. Вот с этим десятком двое наших и помчались. Приказ был Голицына в Кремль, а там уже, в подвалы.
— В подвалы. — Услышал я гневный рык за своей спиной, но внимания не обращал.
— Поджигатели где?
Он начал называть улицы и перекрестки. Мне это не особо что-то говорило, но уверен, местные то знали, где все это находится.
— … Это те, что знаю, но думаю, больше их. Еще человек сто по городу же. План у них… Слышал я. Ей-богу, слышал. Если пушки палить начнут, надо жечь град. Прости господь, простите люди, палить приказали нам.
Слеза катились из его глаз. Страшно ему было до чертиков, до безумия.
— Василий Васильевич, ты все запомнил?
— Да, но людей-то…
— С моими своих пошлешь провожатыми. Мои то не знают где все это. Всех изловим этих упырей.
Я вновь повернулся к допрашиваемому.
— Ляхи когда придут?
— Не знаю… Откуда мне…
— Сам Мстиславский где?
— В кремле, в тереме был, нами руководил. Благословлял. Да… Да!
— Гермогена, Шереметева, еще каких бояр в кремле видел?
Он дернулся.
— Патриарх на заутреннюю пошел, как положено же. И люди туда потянулись. Бояре… я же человек-то простой, я не ведаю… Не признал.
— Царя видел?
— Нет… нет, говорят… говорят.
— Что?
— Худо ему. Болеет. Мстиславский ему зелье… говорят зелье какое-то передал. Воду святую из иреа… — Он икнул. — Иерусалима.
Воду, значит. Травит твой князь царя Василия от всей души.
Я сморщился.
— На воротах кто? Ваши, Шуйского люди?
— Да… — Он задергался. — Нет там особливо никого. Опоить их должны были. Поутру… Такой план слышал.
Вот и решилось все.
Я отпустил допрашиваемого, повернулся к Василию Васильевичу с кривой усмешкой на лице.
— Пора, князь. Время не ждет.
Тот выглядел собранным и полным решимости, кивнул.
* * *
Страна-исполин жива. Полный развал государства не состоялся, а красный флаг по-прежнему развевается над Кремлём. Но «гордый Кавказ» уже полыхает.
Новый том лучшей серии о лётчиках от Михаила Дорина. На все книги цикла действуют скидки от 50%
https://author.today/work/371727
Глава 3
Москва. Кремль.
Шуйский восседал на троне в зале приемов.
Руки сжимали скипетр и державу, голову давила шапка. Ее он не любил больше всего. Не тяжелая, но в хорошо протопленном помещении жар от нее шел. Казалось, печка на голове. А в ней самой все плохо, очень. Его тошнило, хотелось пить. Пару кубков он уже выпил, но это не помогало. Во рту так сухо, что казалось язык его разбух и стал шершавым, причинял физическую боль зубам, небу, гортани, всему, чего только касался.
Глаза слипались. Они гноились и плохо видели.
Все это итог бессонных ночей. Сколько он их провел, уже не упомнить.
Он вздохнул, в груди тоже было тяжело, подступал кашель. Но Василий молил бога, чтобы не раскашляться. Каждый порыв отдавался во всем организме и в голове невероятной болью. Такой, что хотелось волком выть и просто упасть, лечь, обхватить голову, всего себя руками и лежать.
На заутреню он не пошел.
Патриарх требовал, но сил никаких не было. Нужно делать только то, что дает плоды здесь и сейчас. В церкви ему становилось только хуже. Даже в те дни, когда он чувствовал себя более или менее неплохо. Запах ладана душил, грузное тело давило, выстоять службу было тяжело.
Бесы! Это все они. Твари, насланные проклятыми колдунами. Вначале этим вором, прозвавшим себя Лжедмитрием. Но тогда было полегче, сильно лучше. А сейчас… Как проклятый Игорь… Кто он черт его задери? Кто! Как только он подступил к Туле началось все это. Страх, ужас, пересуды даже здесь, в Кремле Московском. Видано ли. Здесь слуги за его спиной шептались, что за Окой, там в поле собирается сила, тьма великая, готовая всю Русь спалить, пожрать, стереть в порошок, и на месте ее явить болота сплошные. Не царство людей и господа, а империю антихриста.
С каждым днем становилось все хуже. Но особенно плохо — последние дни.
Дмитрий! Василию захотелось выть. Предательство. Брат не смог сделать ничего. Он ему доверился, а в итоге что? Полный провал.
Шуйский чуть завозился, попытался сесть поудобнее. Пот скатывался по лбу на нос, капал на пышные одежды, дышать было тяжело. Зачем топить, когда на улице лето? И так жара! Почему здесь протоплено? Или это его знобит? Но вроде лекарь осматривал его и не сказал ничего про состояние. Лишь посоветовал сегодня лежать, пытаться уснуть.
Но как он мог! Он же Царь!
А этот колдун, сам дьявол уже за Окой. Он здесь, рыщет подле Москвы. И все, каждый из бояр готов ему служить. Душу продать. Только Мстиславский с ним. Только он обещал помочь. Крест клал. Он старый товарищ, он много советовал верного и хорошего, всегда поддерживал. Только вот… Не получалось многого. И они вдвоем с ним думали… Думали, как исправить.
Шуйский облизнул губы, сконцентрировался.
Подле него стоял человек со свитком. Кто это? Писарь какой-то. А точно. Утро. Раз на заутреню не пошел, то время послушать новости. Хотя! Что там?
— Говори. — Он не узнал своего голоса.
Но послушать надо, он же Царь.
— Сегодня, в лето…
Шуйский на минуту выпал из мира, изможденный его мозг отключился, глаза поникли. Очнулся, вернулся.
— Далее. — Говорил надрывно человек. Голос бесил царя, но слушать надо, он же правитель, он должен
