к своему финалу.
Но — могу другое.
Могу — готовить людей. Учить их жить — не в этом мире (этот мир — закончится), а в том, который придёт после. Давать им — навыки, которые работают при любой системе: считать, планировать, отвечать за результат. Давать — связи, которые не зависят от райкома и обкома: Артур, Зуев, Тополев, Попов — сеть, которая будет работать и после девяносто первого, потому что построена на доверии, а не на должностях. Давать — уверенность, которую не отнимет ни засуха, ни проверка, ни перестройка: «мы — можем. Мы — доказали. Два года подряд — доказали.»
«Рассвет» — устоит. Я не знал этого наверняка — послезнание не распространялось на конкретную судьбу одного колхоза в Курской области. Но — верил. Потому что «Рассвет» — это не гектары, не тракторы, не коровник. «Рассвет» — это люди. Кузьмич, который умеет давать тридцать центнеров. Крюков, который знает каждое поле. Антонина, которая знает каждую корову. Семёныч, который — не пропьёт. Лёха, который — не подведёт. Валентина, которая — организует. Мишка, который — построит. Катя, которая — напишет.
Людей — если правильно подготовить — не сломает ни засуха, ни проверка, ни перестройка. Людей, которые умеют работать на результат, а не на план, — не сломает рынок. Людей, у которых есть связи, навыки и уверенность, — не сломает хаос.
Мой «Рассвет» — устоит. Потому что «Рассвет» — это не колхоз. Это — люди. А людей — не ломают. Люди — стоят.
Если — правильно подготовить.
Ветер. Холодный, декабрьский, колючий. Снег — на ресницах, на шапке, на плечах. Деревня внизу — тихая, в дымах, в мерцании окон. Коровник — белый силуэт. Поля — белая бесконечность.
Через год — восемьдесят первый. Продовольственная программа. Область. Обкомовское совещание — доклад по бригадному подряду. Новый масштаб. Новые враги. Новые задачи.
Через пять лет — перестройка. Которая всё изменит.
Через десять — рынок. Который всё проверит.
Но — это потом. Сейчас — декабрь. Сейчас — холм. Сейчас — моя деревня, мои люди, мой дом.
Я постоял ещё минуту. Посмотрел — в последний раз за этот год — на крыши, на дымы, на белые поля. Потом — спустился. По тропинке, протоптанной моими же ногами за два года — от холма к деревне, от мыслей к делу, от рефлексии к работе.
Внизу — деревня. Тепло. Люди.
Впереди — восемьдесят первый.
Глава 25
Ёлка была — до потолка.
Настоящая — из леса, привезённая Кузьмичом и Серёгой на грузовике, с комьями снега на ветках и запахом хвои, который заполнил клуб ещё до того, как её поставили. Таисия Ивановна командовала установкой: «Левее! Нет, правее! Кузьмич, да держи ровно, кривая стоит!» Кузьмич держал, молчал, терпел.
Клуб — украшен. Таисия Ивановна превзошла себя. Гирлянды — бумажные, самодельные (Катя с подругами клеили три вечера). Снежинки на окнах — из «Сельской жизни». Транспарант: «С Новым 1981 годом!» — рукой Люси.
И — Мишкин радиоузел. Динамики на стенах, усилитель за кулисами, магнитофон «Маяк», подключённый через самодельный переходник. Не баян — как в прошлые годы. Магнитофон. Пугачёва — «Миллион алых роз» (кассета от Артура). Высоцкий — «Кони привередливые» (Мишкина, переписанная у друга в Курске). Магомаев — «Синяя вечность» (Таисии Ивановны, бережно хранимая с семьдесят шестого).
Мишка — за «пультом»: стол за кулисами, «Маяк», усилитель, стопка кассет. Выражение лица — диджей на московской дискотеке. Генка — рядом, подавал кассеты. Двенадцать пацанов из кружка — по залу, с видом людей, причастных к чуду.
Все пришли. Все.
Кузьмич с Тамарой — в первом ряду, Кузьмич в пиджаке, Тамара в новом синем платке, купленном на бонус. Крюков — один, но улыбался. Антонина — в новом платье. Тёмно-зелёном, с воротничком, с пуговицами. Купленном на бонус от молока — первый бонус нового коровника. Антонина в платье — зрелище, от которого деревня на секунду замерла: двадцать лет в ватнике — и вот.
Семёныч — трезвый. Третий Новый год подряд. Стакан с лимонадом. Прямой, седой, спокойный. И — никто не предлагал «ну хоть глоточек», потому что все знали и все уважали.
Лёха — с Машей. Из соседнего села, познакомились на уборке у весовой. Оба — красные. Два яблока на ёлке. Карандаш за ухом — даже на Новый год.
Зинаида Фёдоровна — в строгом платье, с брошью. Люся — рядом. Две женщины правления — как на параде.
Дед Никита — девяносто лет. С палкой, в тулупе. «Пока дышу — праздную.»
Тётя Маруся — в праздничном белом платке. С осанкой женщины, которая заработала пятьсот тридцать рублей на подсобном и теперь — знала себе цену.
Триста человек. Вся деревня. Клуб — полный. И — музыка из Мишкиных динамиков. Пугачёва пела — и голос летел по залу, усиленный, живой. Другой Новый год. Новый.
Нина пришла в платье.
Тёмно-бордовое. Строгое — конечно: Нина не умела «не строгое». С длинными рукавами, с воротничком-стоечкой. Без значка «Ветеран труда». Но — платье. Не костюм. Женская одежда, которую Нина, по моим подсчётам, не надевала лет десять.
Кот — дома, один. Нина — с людьми. Впервые за два года — на празднике не в президиуме с блокнотом, а — среди. Как гостья. Как соседка. Как человек.
Она села рядом с Валентиной.
Я видел через зал, через головы, через мерцание гирлянд. Директор школы и парторг. Жена председателя и женщина, которая год назад писала на этого председателя «сигнал». Рядом. На одной скамейке.
Разговаривали. О чём — не слышал: зал, музыка, Пугачёва. Но видел: Валентина улыбалась. Нина кивала. Валентина наклонялась, говорила что-то. Нина отвечала — коротко, по-нинински. Валентина смеялась. Нина — нет. Но уголки губ — чуть дрогнули. Может быть.
Две женщины. Год назад — враг и жена врага. Теперь — коллеги? Соседки? Подруги? Рано для «подруг» — это слово не раздают. Но — шаг. В тёмно-бордовом платье — шаг.
Полночь.
Куранты — по телевизору «Рубин», поставленному на сцену (идея Мишки: «Бать, давайте телик в клуб, все вместе смотреть будут»). Двенадцать ударов. Зал — молчал.
Шампанское. Через Артура — две коробки, двадцать четыре бутылки. Пробки — в потолок. Пена. Смех. Гранёные стаканы — бокалов не было, но шампанское и в гранёном стекле пенилось одинаково.
Я встал. У стола. С гранёным стаканом. Зал затих.
— За «Рассвет», — сказал я. Тихо, своим голосом. — За людей, которые его
