согрел ладони. Он смотрел на этих людей — уставших, искренних, живущих простыми, понятными заботами: как достать дефицитные чешские сапоги к Новому году, как выбить путевку в санаторий, почему сын-двоечник опять принес замечание в дневнике.
Их проблемы казались микроскопическими, почти молекулярными на фоне того монументального, тысячелетнего ужаса, с которым хирургу приходилось иметь дело под землей. Но именно эта простота, эта уютная, ламповая обыденность была его якорем. Ординаторская служила барокамерой, где он проходил декомпрессию после погружения в нигилистскую тьму Виктора Крида.
Здесь не было мутантов. Не было философских диспутов о тщетности бытия и архитектуре распада. Здесь была Нина Васильевна, жалующаяся на радикулит, и Кац, травящий бесконечные анекдоты. И врач впитывал это тепло, словно рептилия, выползшая на нагретый солнцем камень. Он играл свою роль с гениальной самоотдачей, потому что эта игра была единственным, что удерживало его рассудок от окончательного растворения в кислоте бункера.
— А давайте-ка мы наш чай немного… модифицируем, — Кац заговорщицки подмигнул, извлекая из кармана своего необъятного халата небольшую мензурку с кристально чистым, девяностошестипроцентным медицинским спиртом. — В исключительно профилактических целях. Во избежание, так сказать, острых респираторных заболеваний в связи с неблагоприятными метеоусловиями.
— Игорь Олегович! — притворно возмутилась Нина Васильевна, но кружку свою отодвигать не стала.
Анестезиолог капнул по несколько миллилитров в каждую емкость. Спирт мгновенно испарился с поверхности горячего чая, наполнив ординаторскую резким, бьющим в нос, но странно успокаивающим ароматом.
Альфонсо сделал глоток. Обжигающая смесь чая и этанола прокатилась по пищеводу. За окном выла пурга, засыпая перестроенный, идеальный Псков снегом, а здесь, в кольце старой мебели и добрых коллег, время текло мирно и тягуче. Маска благополучного хирурга сидела идеально плотно, не пропуская наружу ни единой капли той черной пустоты, что плескалась у него внутри. И в этой искусственной, тщательно поддерживаемой норме тоже крылся свой, особый, извращенный покой.
Запах хлорамина и спирта, пропитавший больничные халаты, сменился совершенно иной, первобытной и тяжелой ароматикой, стоило только переступить порог старого дощатого гаража. Здесь царил густой, въедливый дух отработанного машинного масла, бензина, холодной резины и едкого сизого дыма от раскаленной буржуйки.
Для Альфонсо этот пропахший мазутом ангар на окраине стал единственным настоящим святилищем. Местом, где не нужно было носить безупречно-белую маску спасителя человеческих жизней или выдерживать ледяной, мертвый взгляд бессмертного куратора.
Морозный декабрьский воздух кусал за щеки, пробиваясь сквозь щели в воротах, но буржуйка, жадно пожирающая березовые поленья, щедро отдавала сухое, колючее тепло. Посреди гаража, тяжело осев на рессорах, стояла монументальная, выкрашенная в цвет слоновой кости «Победа» дяди Яши. Рядом, дожидаясь своей очереди на эстакаде, поблескивала хромом массивная черная «Волга» — та самая, на которой старик иногда выезжал в город по особым поручениям.
Врач стоял над открытым капотом «Победы», по пояс скрывшись в хитросплетениях проводов и патрубков. На нем была старая, потертая телогрейка, а длинные пальцы, привыкшие к стерильности латекса и блеску хирургической стали, сейчас по самую кисть утопали в густой, черной смазке.
Хирург методично, с абсолютной физиологической концентрацией перебирал карбюратор.
В этом грязном, сугубо механическом процессе крылась удивительная, исцеляющая терапия. Автомобильный двигатель, в отличие от живого организма, был абсолютно честен и предсказуем. В нем не было скрытых генетических дефектов, непредсказуемых мутаций или проклятий скандинавских богов, заставляющих плоть срастаться вопреки всем законам энтропии. Двигатель внутреннего сгорания подчинялся строгой, понятной физике. Если клапан прогорел — его нужно заменить. Если жиклер забился — продуть. Металл не чувствовал боли, не молил о пощаде и не предавал.
Тяжелый гаечный ключ на «семнадцать» провернулся в руках, затягивая болт крепления с выверенным до миллиметра усилием.
— Резьбу не сорви, эскулап, — раздался из угла глухой, рокочущий бас.
Яков Сергеевич сидел на перевернутом деревянном ящике у самой печки, неспешно раскуривая смятую папиросу. Старый таежник наблюдал за племянником исподлобья, щурясь от едкого табачного дыма. В этом гараже между ними не было недомолвок. Иллюзии сгорели еще осенью, оставив после себя лишь голый, обледенелый каркас родственной связи.
Альфонсо вынырнул из-под капота, вытирая перемазанные солидолом руки о сухую, жесткую ветошь. На скуле врача виднелся темный мазутный след, волосы растрепались. Сейчас он выглядел не как блестящий столичный академик и не как палач из секретного бункера, а как уставший, бесконечно измотанный мужик, пытающийся найти точку опоры в простом физическом труде.
— Металл устал, Яков Сергеевич. Прокладку блока цилиндров давно пора менять, пробивает, — ровно ответил Змиенко, бросая испачканную ветошь на верстак. В его голосе не было привычных ледяных обертонов. Только усталая констатация факта.
— И без тебя знаю, что устал, — хмыкнул старик, стряхивая пепел на бетонный пол. — Только где ж ее сейчас достанешь, прокладку эту? Время такое. Всё по талонам, всё по блату.
Таежник замолчал, внимательно вглядываясь в осунувшееся лицо племянника. В свете тусклой лампочки под потолком тени залегли под глазами хирурга глубокими, темными впадинами.
— А ты сам-то как? — внезапно, без перехода спросил дядя Яша. Вопрос прозвучал тяжело, как падающий камень. — Всё ищешь свой… абсолютный ноль?
Змиенко подошел к раковине в углу, пустил ледяную воду из ржавого крана и начал с остервенением оттирать руки куском жесткого хозяйственного мыла. Черная пена густо стекала в слив.
— Ищу, — коротко отозвался врач, не оборачиваясь. — Химия процесса сложнее, чем я предполагал. Организм… пациента сопротивляется любому стороннему вмешательству на клеточном уровне. Приходится работать с изотопами.
— Не боишься сам в этом нуле замерзнуть окончательно? — старик тяжело поднялся, подошел к небольшому столику и налил из помятого алюминиевого термоса крепкий, почти черный чай в две металлические кружки. — Ты ведь здесь, в мазуте, прячешься. От мыслей прячешься.
Алфонсо закрыл кран. Вытер руки. Принял из узловатых пальцев таежника обжигающую кружку.
— От мыслей невозможно спрятаться, дядя Яша, — тихо произнес хирург, глядя на поднимающийся над кружкой пар. Глаза его потемнели, в них отразился отблеск огня из приоткрытой дверцы буржуйки. — Они интегрированы в нейронную сеть. София… она снится мне. Почти каждую ночь. Как она собирает чемодан. Как щелкают замки. Я помню скрип половиц, когда она уходила. И я ничего не могу с этим сделать. Скальпелем память не вырежешь.
Это было предельно, пугающе честно. Впервые за долгое время Змиенко позволил себе вслух признать собственную боль, не маскируя ее под физиологические термины о выбросе кортизола.
Яков Сергеевич молча кивнул, положив тяжелую руку на плечо племянника. Слова утешения были бы жалкой, бессмысленной фальшью. Они оба это понимали. Мужчины
