работе, возможно, заглянем, но без вызова лучше туда не соваться. Даже нам, копам.
Мы выехали на широкое шоссе, и я заметил впереди развязку, а под ней копощащиеся темные фигуры. Несколько человек сидели прямо на бетонных блоках, укрываясь картонками от солнца. Рядом валялись тележки из супермаркета, набитые тряпьем.
— А это наша вечная боль, — перехватил мой взгляд Маркус. — Бездомные. Тут их хватает. Под каждой эстакадой, в каждом парке. Власти каждый год считают их по головам, раздают светодиодные браслеты, чтобы не сбивали машины ночью. Только легче не становится. Некоторые из них — ветераны, наподобие меня, только с головой не сдружились. Другие — психи, которых выписали из больниц и забыли. Третьи — просто неудачники, которых сожрала система. Мы их гоним, они возвращаются. Бесконечный круговорот. Свобода выбора, знаешь ли. А у вас как с бездомными? Ты откуда, кстати?
— С Сибири, из города Злато… Томска. Это маленький и древний город в тайге. У нас бездомные долго не выживают, потому как зимой в колодцах и под теплотрассами сильно не поживёшь. Их косят болезни, и потому срок жизни бездомного — от силы пара лет. Но есть места, где они могут жить. Туда они сами не идут, потому что выбирают, как ни странно, свободу, — произнёс я.
— Да, дерьмо случается.
Мы въехали в район, где начали появляться странные личности. Парень с разноцветными дредами и голым торсом, разрисованным под зебру, шел по тротуару, размахивая палкой с погремушками. Девушка в одном купальнике и на высоких каблуках перебегала дорогу прямо перед носом у машины.
— Фрики? — спросил я коротко.
— О, это цветочки, — хмыкнул Маркус. — Это Майами, бро! Здесь каждый второй либо артист, либо считает себя артистом. Вот увидишь вечером на Оушен Драйв — там такие экземпляры выползают, что зоопарк отдыхает. Люди на роликах, люди на мотоциклах без шлемов, люди с попугаями на плечах. И все хотят, чтобы ты на них смотрел и аплодировал. А если не смотришь, то обижаются.
Я усмехнулся.
— Ладно, — Маркус свернул на широкую улицу с пальмами и указал вперед. — А вот и наша работа. Полицейский департамент Майами-Дейд. Учебный отдел.
Перед нами возвышалось современное белое здание из стекла и бетона, с ровной линией флагштоков, где трепыхались звездно-полосатые флаги. Перед входом была ровная парковка, сплошь черно-белые полицейские машины и зелёные клумбы с пальмами и манговыми деревьями.
— Я тут инструктор, — сказал Маркус, паркуясь. — Обучаю молодняк, как выживать на улице. Тактика, стрельба, вождение. Чтоб не наделали глупостей в первую же смену.
— Ты давно в органах? — спросил я, разглядывая здание.
— Двадцать лет, — усмехнулся он. — Начинал патрульным в девяностые, когда тут настоящая война была, повсюду кокаиновые разборки, стрельба каждый день. Потом перевели в спецназ, потом сюда, учить. Теперь вот сижу в кабинете, пишу отчеты и иногда выезжаю на стрельбище, чтобы не ржаветь.
Он заглушил двигатель и повернулся ко мне.
— Короче, Слава, моя задача — сделать так, чтобы эти салаги вернулись живыми домой после смены. А твоя, бро, смотреть и учиться. Или учить нас, хотя ты молод шибко, но раз тебя прислали, то ты явно чего-то да стоишь. Ты же русский, а русские всегда показывают самое лучшее. В общем, думаю, скучно не будет.
— Верю, — сказал я, открывая дверь. — Показывай свои владения, сержант.
Мы вышли из машины, и влажный воздух Майами снова обдал меня парной. Камуфляж надо будет заменить всё-таки. Вдалеке гудел город, где-то орали чайки, а у входа в участок курил коп в темных очках, лениво провожая нас взглядом.
Маркус хлопнул меня по плечу.
— Заходи, чемпион. Сейчас познакомлю тебя с нашими орлами. Только сразу предупреждаю: у нас тут демократия, но если кто-то назовет тебя «коммунистом» — ты не стреляй сразу. Сначала бей. Потом разберемся.
Я рассмеялся.
— Договорились. Но у нас «коммунист» — это не оскорбительное.
— Расскажи подробнее.
— Вот представь, что твои родители и их родители были строителями, а ты вот не строитель, и тебя кто-нибудь называет строителем. Первое, о чём ты думаешь, — это о том, что ты достойный последователь своих предков. Это не оскорбление.
— А что оскорбление? — спросил Маркус.
— Ну, пидорасом тебя могут назвать. Это мужик, который трахается с мужиком. Есть еще тюремное название — петух.
— Пи-до-раус, — ломано повторил Маркус, дополнив, — Пэ-тух.
И я улыбнулся. Какой русский не мечтает научить негра русскому мату?
— Почти получилось, — улыбнулся я. — Или если тебя назовут мусором. Это как grap по вашему, только аббревиатура, произошедшая от МУС — московский уголовный сыск.
— Интересно. Пожалуй, мне есть чему у тебя поучиться. Когда будем воевать с русской мафией! — он расхохотался.
— Мы вообще глубоко в вашей повестке. С 90-х к нам идёт поток ваших фильмов, по которым мы узнаём вас. Поэтому мы, русские, хоть и никогда не имели чёрных рабов, а успешно порабощали сами себя, мы знаем, что слово «негр» оскорбительное. Но когда русский произносит это слово, он не хочет сказать ничего плохого. Это как в дружеской компании люди посылают друг друга на детородный орган — они вовсе не имеют в виду, что их друг — пидорас, они просто так шутят.
— Ну, у нас только нигер может назвать нигера нигером, — усмехнулся Маркус. — Ладно, пойдём, покажу, где мы с тобой будем опытом обмениваться.
И мы вышли и направились в здание. Меня отправили в академию, и это было интереснее, хотя я бы и преступность их позабарывал тоже, раз уж я тут… Может, даже получится посмотреть на ночной оскал улиц Майами. А сотовый издал еле слышимую вибрацию, это приложение ОЗЛ спецсвязи прислало мне подробную ориентировку на мою новую цель. Прочту, как останусь наедине с собой, возможно в логове человека-паука.
Глава 4
Хонор
Мы вошли в прохладное помещение здания. Кондиционеры гудели где-то в вентиляции, разнося по коридорам сухой воздух, который резко контрастировал с уличной влажной духотой. Маркус шёл уверенно, кивая время от времени проходящим мимо коллегам в форме и штатском. На нас косились, но профессиональное любопытство быстро сменялось равнодушием — начальство привело какого-то иностранца в чужом камуфляже, подумаешь.
— Это у нас административное крыло, — комментировал Маркус, кивая на двери с табличками. — Тут сидят те,
