приходили на ручей.
— Приезжий офицер у атамана остановился? — спросил я Федора, хотя уже и сам сообразил.
— Угу, — подтвердил товарищ. — Гришка к нему пошёл. За Степана просить.
— За нашего Степана? Я ничего не понимаю, Федь… — честно признался я.
— У Стёпки жена, да серьга в ухе. Он один у семьи, как ни посмотри. Вот Гришка и пошёл себя на него менять. От всей души, сукин сын. От всего его благородного, мать его растак, сердца!
Последние слова Федя произнес так громко, что парочка, ошивавшаяся у атаманова дома, нас заметила. Не успели они нам крикнуть чего-нибудь обидного, как во двор вышел и сам Гришка.
Похоже, новой перепалки, а то и драки, было не избежать. Но что поделать, не убегать же нам. Остались на месте, ожидая, пока троица сама к нам приблизится.
Между тем, Григорий сказал что-то своим дружкам и те принялись его обнимать.
— Да может это и к лучшему… — поразмыслив, попытался я успокоить возмущенного Федора. — И Стёпка с женой останется, и ублюдок этот у нас на глазах всегда будет.
Григорий наконец-то повернулся в нашу сторону. Как я и ожидал, вся троица направились к нам. Федя подобрался, готовый к драке. Мои кулаки тоже непроизвольно сжались.
Григорий остановился в паре метров от нас. Дружки его встали за спиной, насмешливо пялясь, но ничего не говоря вперед «старшого». Несмотря на сегодняшнее поражение, выглядел Гришка не просто уверенным в себе и в своих силах, но по-настоящему радостным.
Сложив руки на груди, он глянул на меня искоса, с хитрецой.
— Ну что, Дмитрий? Всё-таки вместе служить будем! — и неожиданно улыбнулся, причем совершенно беззлобно.
Я крякнул от удивления, слегка растерявшись от неожиданно дружелюбного поведения своего противника.
— Ну, значит на то воля Божья… — пожав плечами, пробормотал в ответ.
— Хорошо ты дрался сегодня, — вдруг похвалил меня Григорий. — Недооценил я тебя. Как там Павел?
— Жить будет, — ответил я. — Спасибо.
— Языком с ним трепите меньше, тогда подружимся, — посоветовал Гришка. И, махнув рукой своим, зашагал прочь. Все трое обошли нас с Федей вежливо, никто даже не подумал задеть плечом, как бывало раньше.
Мы с Федей лишь удивленно переглянулись.
* * *
На рассвете мы уже седлали коней. Путь предстоял неблизкий. Сперва надо было добраться до Читы. Скорее всего, этот участок пути будет самым безопасным — впрочем, от местных можно было всего ожидать. Казаки не боялись столкновений с коренными народами, но всё же надо было держать ухо востро.
Проводы были короткими. Успели наобниматься и наплакаться за ночь. Только мы с Федей задержались, прижимая к себе Стёпу. Тот чувствовал себя ужасно, явно виня себя в том, что сломался под напором матери и жены. Мы, как смогли, успокоили друга и сказали, что так будет для всех лучше.
Затем казаки пустились в путь. Благодаря мышечной памяти Димы, я удивительно хорошо держался в седле. Пока ехали, размышлял о том, где сейчас его сознание. Парень ведь просто сидел на завалинке, никакой опасности не было, не мог он внезапно умереть. Тем более, что я ведь могу обращаться к его памяти, а значит и она уцелела. Пусть это труднее, чем рыться в своих собственных воспоминаниях, но тем не менее. Главное, что работает. А значит, мое «переселение» не убило Димку, ему просто пришлось потесниться и теперь мы вместе делим это тело. Спрашивается, почему тогда его не слышно? Ну, видимо, мозги человека двадцать первого века, пожилого вдобавок, все-такие помощнее будут — вот меня и выбрали за главного. На том и порешил, утешая себя тем, что Димка не умер и моей вины в случившемся никакой нет.
Наш отряд в почти шестьдесят человек двигался не слишком быстро, но вполне уверенно. Первый день прошёл без происшествий, и рассказывать о нём нечего. Но когда стало смеркаться, и мы остановились на ночлег, начались первые неприятности.
Атаман остался в станице, а нас вёл тот самый офицер, что выступал перед собравшимися. Он так до сих пор никому и не представился, мы не знали даже его имени-отчества. Потому если кто-то хотел обратиться, то мог использовать лишь «ваше благородие» или «господин штабс-капитан». Впрочем, насколько я видел, желания заговорить с чужаком ни у кого и не возникало. Сам он наших тоже не цеплял, ехал молча, нахохлившись и кутаясь в дорожный плащ. В седле, кстати, держался неплохо — не скажешь, что из пехоты.
Местность вокруг была холмистая. Чтобы осмотреться, было решено подняться на видневшуюся впереди голую сопку.
Подъем к ней оказался лёгким, лошадки даже не запыхались. Зато вид сверху открывался отличный, и подобраться незамеченным к нам бы никто не смог.
Затем штабс-капитан на правах старшего начал раздавать указания.
— Жданов! — выкрикнул он мою фамилию.
'Он что, полсотни наших фамилий запомнил? Или это я какой-то особенный? — мысленно удивившись, я выехал вперед.
— Гордеев! — следом за своей услышал я фамилию Гришки.
Битый ещё вчера, сейчас он чувствовал себя прекрасно. Уверенно держался в седле, улыбался. Ушибленная, а может и сломанная, ладонь была туго перевязана, но держать поводья это, как видно, не мешало.
Гришка выехал вперёд и поравнялся со мной. Правда, в мою сторону даже не глядел.
— В разъезд поедете, казаки! — строго приказал офицер. — Места тут вроде спокойные. Десять вёрст на восток сделаете — и возвращайтесь обратно.
Мы отдали офицеру честь и, ничего не говоря друг другу, поехали в заданном направлении.
Напоследок я бросил взгляд из-за плеча на Фёдора. Тот кивнул мне ободряюще, а потом перекрестил. Я тоже перекрестился. Гришка, заметив это, только презрительно хмыкнул. А через минуту, когда мы отъехали достаточно, спросил язвительно:
— Никак боишься, Дмитрий?
— Тебя что ли? — огрызнулся я в ответ.
Григорий заулыбался еще шире, но дальше на конфликт не нарывался.
Конечно, мне было интересно, не сам ли он попросил штабс-капитана отправить нас вдвоём. Впрочем, вряд ли он сдружился с нашим командиром всего за один вечер. А с другой стороны, сумел же наперекор жеребьевке влезть вместо Степана…
Чтобы не молчать всю дорогу, я попытался как-то завести разговор:
— Слушай, Григорий, а какая у нашего командира фамилия?
Гришка глянул на меня в этот раз не насмешливо, а вполне серьёзно.
— Того я не знаю, Дмитрий, и тебе влазить не советую.
— Это еще почему?
— Потому, что даже
