было теплым, но голос — твердым:
— У нас не было шанса его спасти, Пит.
— Знаю.
— Вернись мы за ним — и в этой ловушке остались бы все.
— Я всё это знаю, Китнисс.
Она помедлила, пристально вглядываясь в его застывшее лицо.
— Тогда почему ты смотришь так, будто сам набросил ему петлю на шею?
Пит поднял на неё тяжелый взгляд:
— Потому что я предал его. Я дал ему слово, что вытащу. Обещал, что он вдохнет воздух свободной страны.
— Ты не всесилен. Ты не можешь вырвать из лап смерти каждого.
— Не могу. Но это не делает его гибель оправданной.
К ним подошла Джоанна. Она смотрела на Пита без тени сочувствия, с той самой хлесткой прямотой, которая была её броней.
— Послушай меня, кексик, — отрезала она. — Я досконально знаю эту дрянную арифметику. Я знаю, как это — когда вина выедает тебя изнутри за тех, кого не донес до финиша. Но если ты сейчас прикажешь развернуть машину, ты убьешь нас всех. И тогда жертва Дариана станет просто глупой ошибкой.
— Джоанна…
— Нет, слушай! — она до боли сжала его плечо. — Дариан не был ребенком. Он сделал свой выбор. Он знал цену и заплатил её, потому что верил: эта миссия важнее его жизни. Не смей обесценивать его подвиг своей жалкой виной.
Пит закрыл глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Она была права. Они все были правы. Но от этого осознания камень на сердце не становился легче.
— Гейл, — не открывая глаз, позвал он. — Держи курс на Тринадцатый.
— Принято, — отозвался Гейл из кабины. Голос его был ровным и сухим, как щелчок затвора.
Пит посмотрел в иллюминатор. Под крылом проплывала первозданная тьма лесов и хребтов. Где-то там, за горизонтом, остался Капитолий. Город, где в эти минуты Дариана волокли по кафельному полу в камеру допросов. Где профессиональные палачи уже готовили свои инструменты, чтобы методично, слой за слоем, снимать с него человеческое достоинство.
Они будут спрашивать о Пите. О Китнисс. О планах восстания. Дариан будет держаться до последнего, но боль — универсальный ключ, который рано или поздно открывает любые двери. А когда из него выпьют всё до капли, его убьют. Быстро, если проявят милосердие. Мучительно, если захотят преподать урок. И Пит был бессилен. Абсолютно.
— Сколько нам еще летать? — спросил он.
Гейл сверился с навигацией:
— Час сорок три минуты.
— Хорошо.
Пит поднялся, пересек отсек и сел у противоположной стены. Откинув голову на холодную обшивку, он прикрыл веки. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Дариана при их первой встрече — испуганное, бледное, но светящееся странной решимостью: «Я сделаю это. Ради сестры».
И теперь его нет. Они летели в тяжелом безмолвии, под мерный гул турбин, унося на борту живых и целых бойцов. Но призрак того, кто остался внизу, уже занял свое место среди них.
Дариан Морроу. Еще одно имя в списке тех, за кого Питу придется отвечать перед самим собой.
— До Тринадцатого два часа! — крикнул Гейл. — Отдыхайте, пока есть возможность!
***
06:30. Командный центр Тринадцатого дистрикта.
Альма Койн ждала. Она всегда была воплощением неподвижности: идеальная осанка, руки спокойно лежат на полированной поверхности стола, лицо — непроницаемая маска из серого гранита. За её спиной мерцали мониторы, где Лин уже превращала добытый хаос в упорядоченные колонки цифр.
Плутарх Хевенсби замер у стены. В последнее время он выглядел болезненно утомленным, но взгляд его оставался острым и цепким. В углу, в тени, притаился Хэймитч. Его пальцы по привычке сжимали пустой стакан, а глаза были прикованы к Питу. Хэймитч молчал, и в этом молчании читалось тяжелое ожидание.
Пит вошел, плотно закрыв за собой дверь. Он замер перед столом президента, не заботясь о том, какое впечатление производит его вид: пропитанная потом и гарью форма, лицо, перепачканное копотью. Он явился сюда прямиком из ангара, не смыв с себя следы Капитолия.
— Докладывайте, — сухо распорядилась Койн.
Пит начал говорить. Его голос звучал монотонно и четко, превращая пережитый ад в военный рапорт.
— Серверная Центра вещания ликвидирована. Термитные заряды детонировали точно в срок, в 03:50. Информационная инфраструктура Капитолия парализована; на восстановление у них уйдет не менее трех недель.
Койн едва заметно кивнула. Плутарх делал пометки в блокноте. — Весь массив данных системы наблюдения скопирован. «Паразит» отработал штатно. Теперь в нашем распоряжении каждая камера, каждый протокол и каждый внутренний файл противника.
— Прекрасно, — Койн перевела взгляд на один из экранов. — Что с архивом трансляций?
— Пепел. Все записи Голодных игр и служебные материалы уничтожены безвозвратно.
— Потери снаряжения?
— В рамках допустимого. Израсходован один «Паразит» и десять термитных единиц. Табельное оружие группы сохранено.
Койн что-то быстро записала, а затем вскинула на него свой холодный взгляд:
— Людские ресурсы?
На мгновение в кабинете повисла тишина.
— Один агент. Дариан Морроу. Захвачен силами безопасности. Считаем его погибшим.
Койн приняла это известие без тени сочувствия. Её перо скользнуло по бумаге, выводя приговор: «Морроу, Дариан. Статус — KIA». Killed in action. Убит в бою. Три буквы, превращающие живого человека в сухую статистику.
— Вейн Крейс, — Койн прервала паузу. — В предварительном отчете вы упомянули о его вербовке. Вам действительно удалось склонить его на нашу сторону?
— Да.
— Вы можете поручиться за его преданность? Пит мельком взглянул на Плутарха: — Нет. Но сейчас у него достаточно причин, чтобы не играть в двойную игру.
— Каких именно?
— Дочь. Ей четырнадцать. Она — всё, что у него осталось. Крейс хочет, чтобы она узнала правду о его деятельности не из выпусков Цезаря Фликермана.
Койн и Плутарх обменялись быстрыми взглядами.
— Личные мотивы… — осторожно заметила президент. — Это слишком зыбкая почва.
— Личные мотивы — это единственное, что по-настоящему связывает человека с реальностью, — отрезал Пит. — Его жена мертва, дочь отдалена. Работа была его якорем, пока он не осознал, что этот якорь тянет на дно тысячи невинных. Ему нужно искупление.
— Люди, ищущие искупления, непредсказуемы, — возразила Койн. — В какой-то момент они могут решить, что предательство нас и есть их высший долг.
— Возможно. Поэтому я дал ему осязаемую цель. Пока его дочь находится в стенах Капитолия, он будет нашим инструментом.
— А если мы ее вызволим?
— К тому
