встает вам в несколько монет. Возможно, даже, серебряных.
— На строительстве мельницы погибло несколько человек, один прямо у меня на руках, когда мы везли его в город, — ответил я, не поворачивая головы. — А случилось все из-за моей скупости. Пожалел веревок. Но дважды одну ошибку я повторять не намерен.
— Это были какие-то ценные и умелые мастера, что вы так серьезно относитесь к этому? — спросил мужчина.
— Нет, обычные работники. Крепостные, если не изменяет память, — ответил я. — Но все равно, взрослый работник ценнее любого простоя.
— Приятно слышать, что вы крайне последовательны в своих взглядах, милорд Гросс, — ответил Фарнир. — Не все молодые лорды столь проницательны.
— Господин Фарнир…
— Нет, это не лесть, — бесстрашно перебил меня ученый. — Потери от смерти взрослого человека на самом деле огромны, я рад, что вы осознаете ценность человеческой жизни хотя бы в пересчете на серебро и налоги. Люди с вашим прошлым обычно намного проще относятся к смерти ближнего.
Мне на это ответить было нечего, по сути, Фарнир был абсолютно прав. Бывший наемник должен был относиться к человеческой жизни почти наплевательски, просто не осознавая, что работающий человек — это основа экономики. Не серебро, не купцы или товары. А именно человек производящий и потребляющий. Фарнир это прекрасно понимал и похвалил меня за тот же взгляд на вещи.
За разговором я не заметил, как мы отошли довольно далеко от мельницы — началась та часть леса, в которую никто не заходил ни на одном этапе строительства. Следопыт из меня был сомнительного качества, так что отличить просто вздыбленную морозом грязь от волчьих следов я не мог, а вот судя по лицу Фарнира, мужчина кое-что заметил.
— Смотрите, тут проходила стая, — указал ученый на кусты, в которых застряло немного волчьей шерсти. — И хоть волки ступают легко, можно заметить и кое-какие следы.
— Ничего не вижу, — честно признался я. — Как говорят в моем отряде, я худший охотник во всем Халдоне.
— Если бы худшие охотники били медведя, кроме человека в этом мире ничего живого уже давно не осталось бы, — усмехнулся ученый.
Пока мужчина говорил, рассматривая землю у нас под ногами, я крутил головой из стороны в сторону, пытаясь понять, где мы оказались.
— Тут и в самом деле происходят непонятные дела, — пробормотал мужчина, снимая клок волчьей шерсти с сухой ветви.
После чего он сделал кое-что странное. Покатал шерсть в руках, сомкнул пальцы, немного подул внутрь, после чего — сдул небольшой серый шарик с ладони, отпустив его в свободный полет.
— Ненадолго это поможет, — сказал Фарнир.
— Что поможет? — спросил я.
Мужчина резко обернулся и вперил в меня взгляд своих серых глаз.
— Ничего, — медленно проговорил он, продолжая при этом неотрывно смотреть на меня. — Совершенно ничего.
Ученый даже не моргал. Просто стоял и смотрел на меня, словно ожидая чего-то. Выглядел он настолько чудаковато и даже жутко в этот момент, что я не стал задавать дополнительных вопросов. У каждого человека в жизни бывают ситуации, когда внутренний змеиный мозг перехватывает контроль над сознанием и заставляет совершать примитивные вещи ради выживания. Вот и у меня сейчас буквально язык к нёбу прилип, а моя внутренняя рептилия, которая когда-то вылезла на сушу из воды, настойчиво рекомендовала найти место более людное, и от этого более безопасное.
Господин Фарнир что-то скрывал, но при этом тянулся ко мне, словно ему медом намазано было. Он был опасен и коварен — это я понял еще в Патрино — но кроме вот этого момента, когда он уставился на меня, стоя посреди леса, угрозы я от него не ощущал. Хотя даже сейчас мой змеиный мозг скорее не запаниковал, а просто потребовал уйти, сбежать, не желая выдерживать давление взгляда серых и внимательных глаз ученого.
В итоге волков или какого-либо свидетельства их присутствия мы не нашли, за исключением того самого клочка шерсти, который покатал в руках господин Фарнир. Но бросать людей, которые трудились на благо моего надела, я не собирался, так что у нас быстро развернулась внеочередная стройка.
К вечеру приехали кирки и лопаты, достаточно крепкие, чтобы выдержать работу с мерзлой землей. Переночевали мы опять в импровизированном вагенбурге, после чего принялись за работу. По моим прикидкам, поставить частокол вокруг мельничного двора дело двух-трех суток, если будем работать не покладая рук. Что я и сообщил своим дружинникам.
— Разводите костры! — скомандовал один из лесорубов. — Прогреем землю, легче рыть будет!
Так и поступили. С самого утра мы палили ветки, опилки, расколотые стволы — всё то, что было списано в брак и отходы лесного производства. Огонь от костров быстро привел холодную землю в более податливое состояние, после чего мы стали делать то, что мои бойцы умели уже даже лучше, чем сражаться. Мы начали копать траншею под частокол.
Единственный, кто прохлаждался — это господин Фарнир. Но одного взгляда на тонкие ладони ученого было достаточно, чтобы понять, что к физическому труду он не склонен, да и вообще, ничего тяжелее пера и чернильницы предпочитает не поднимать. Регулярные нагрузки с малых лет разбивают ладонь, превращая ее в лопату — особенно это было видно по рукам крестьян и кузнецов. У Фарнира же были ладони аристократа и тонкие пальцы пианиста, которые точно таким нагрузкам никогда не подвергались.
К концу второго дня работ, когда полукруглая траншея от дамбы и до самой стены мельницы, дабы даже вплавь на двор проникнуть было нельзя, была закончена, у меня с ученым состоялся любопытный разговор. Точнее, я упомянул свои мысли касательно автоматической пилорамы и посетовал на то, что не могу представить себе масштаб передатка и необходимую точность материалов.
— Вы что, бывали в королевстве Бархам? — удивился Фарнир.
— Это где? — честно спросил я.
— На другом конце мира, несколько месяцев на юго-восток на корабле, если повезет, — ответил ученый. — Я видел подобные механизмы только там.
— Ну, раз уж там додумались, то почему не мог придумать я? — с улыбкой спросил я мужчину.
Фарнир, который сидел рядом со мной на бревне и поглощал свою порцию горячей каши с консервированным мясом — теперь я регулярно брал с собой консервы — уставился на меня так, словно впервые видел.
— Вы обучались инженерному делу? — спросил мужчина. — Нет, я знаю, что
