Тринадцатом.
— Мисс Эвердин, — Коин не выглядела удивлённой. — Я ждала вас.
— Я хочу быть в составе группы.
— Нет.
Ответ прозвучал мгновенно, без паузы.
— Я знаю Пита лучше всех. Я могу—
— Вы можете погибнуть. Или попасть в плен, — перебила Коин. — Вы понимаете, чем это обернётся для восстания?
— Да плевать мне на восстание, когда дело касается Пита.
— Я знаю. Поэтому и говорю «нет». — Коин поднялась и подошла ближе. — Послушайте внимательно. Вы — символ. Ваше лицо на плакатах, ваш голос в трансляциях. Люди идут умирать, потому что верят вам. Если вы погибнете, пытаясь спасти одного человека, сколько других погибнет потом — просто потому, что потеряет надежду?
— Это нечестно.
— Война не про честность, — ровно сказала Коин. — Вы согласились стать Сойкой. Значит, ваша жизнь больше не принадлежит только вам.
Китнисс хотела спорить. Хотела кричать, требовать, угрожать. Но в глазах Коин была та холодная необходимость, от которой спорить бессмысленно: решение уже принято.
— Я могу хотя бы участвовать в планировании?
— Да. Это — пожалуйста.
Хэймитч нашёл её в коридоре. Китнисс стояла у стены, прижавшись лбом к холодному бетону.
— Поговорила с Коин?
— Она сказала «нет».
— Знаю. — Он встал рядом. — Так и должно было быть.
Китнисс подняла голову.
— И ты не вступился?
— Нет. — Хэймитч выдержал её взгляд. — Потому что она права. И ты это понимаешь.
— Я понимаю одно: Пит там. И они делают с ним такое, от чего люди сходят с ума. А я сижу здесь, в безопасности, пока другие рискуют ради него.
— Твоя работа сейчас — здесь. — Хэймитч положил руку ей на плечо. — Ты говоришь с людьми. Поднимаешь их. Это тоже война, Китнисс. Просто другой участок фронта.
— Мне не нужен другой участок. Мне нужен Пит.
— Знаю. — Голос у него смягчился. — Но дай другим делать их дело. Финник поведёт лучших. Если кто-то способен вытащить Пита — это он.
Китнисс закрыла глаза. Бессилие давило, как камень на груди, мешало вдохнуть.
— Три дня, — сказала она.
— Три дня.
Ночью Китнисс лежала в своей комнате, глядя в темноту.
Она не могла пойти с ними. Не могла быть рядом, когда они будут пробиваться, спускаться по уровням, искать его в лабиринте подземных коридоров. Не могла закрыть его собой, когда это понадобится больше всего.
Но могла готовиться иначе — к моменту, когда его привезут. К тому, каким он будет. Или каким уже не будет. К возможности, что человек, которого она любит, посмотрит на неё глазами, в которых не окажется узнавания. А может — будет ненависть.
Китнисс встала и начала одеваться. Сон всё равно не шёл. Лучше вымотать тело в тренировочном зале, чем лежать и пережёвывать то, что может пойти не так. А потом рухнуть на кровать и провалиться в тяжёлый, тревожный сон.
Они идут за тобой, Пит, думала она, шагая по пустым коридорам. Лучшие, кто у нас есть. Финник поведёт их. Он знает, как это — любить того, кого забрал Капитолий.
Зал в этот час был пуст. Китнисс взяла лук, встала перед мишенями.
Просто продержись ещё немного. Ещё три дня. Потом мы будем вместе — что бы это теперь ни значило.
Стрела вошла в центр. Потом ещё одна. И ещё.
Она будет готова. К чему бы то ни было.
Глава 5
Впервые за недели его вывели из камеры.
Пит шёл по коридору между двумя охранниками, и тело двигалось само — послушно, отработанно, как и положено «исправившемуся». Глаза в пол. Плечи опущены. Никаких резких жестов. Правильная картинка — именно такая, какую им хотелось получить.
Внутри же всё было иначе. Внутри он считал шаги, запоминал повороты, отмечал камеры. Спокойно, без усилия — как будто не делал ничего особенного. Навык, который не принадлежал ему изначально, но необъяснимым образом врос в него, как собственное дыхание.
Левый поворот. Двенадцать шагов. Правый. Лифт — вверх. Значит, камера и правда сидела глубоко под землёй. Ещё коридор — шире, выше, со «чистым» светом. Здесь уже не прятали ни сколов, ни трещин: сюда водили тех, кого показывают.
Дверь с надписью «Гримёрка». Внутри — яркий свет, зеркала, кресла, как в салоне. И люди.
Вения стоял у кресла, раскладывая инструменты по порядку, как хирург перед операцией. Когда дверь открылась, он поднял голову — и на долю секунды лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло узнавание, испуг, боль… и тут же всё схлопнулось. Нейтральное выражение сменилось радостной маской так быстро, что Пит мог бы решить: показалось.
— Пит! — Вения улыбался слишком широко. Голос звенел неестественной веселостью. — Как я рад тебя видеть! Садись, садись… работы — выше крыши.
Охранники отступили к двери. Пит сел.
Вения работал молча — почти противоестественно для человека, который раньше не мог прожить минуты без болтовни о трендах, вечеринках и том, кто в чём вышел на премьеру.
Руки касались лица Пита осторожно, почти бережно. Основа. Корректор. Спрятать синяки. Пригладить следы от электродов на висках. Движения — точные, выученные, без лишних пауз.
Но Пит видел то, чего не было в зеркале. Пальцы дрожали, когда Вения касался особенно тёмной тени под глазом. Взгляд уходил в сторону, как только их глаза встречались в отражении. Плечи были напряжены — плечи человека, который держится за ремесло, чтобы не развалиться.
Это был тот же Вения, что готовил его к Играм. Восхищался кожей и волосами, плакал, когда они с Китнисс вернулись живыми. Человек, который — насколько вообще мог — по-своему заботился о простом трибуте из захолустного дистрикта.
И сейчас этот человек смотрел на то, что осталось от Пита Мелларка, и делал вид, будто всё нормально.
— Тебе идёт этот оттенок, — выдавил Вения, накладывая румяна. Голос — светский, беззаботный, чужой. — Сразу… здоровее выглядишь.
«Здоровее», подумал Пит. После недель боли и яда.
Вслух он ничего не сказал. Только кивнул — ровно, без эмоций.
— Спасибо, Вения.
Кисть на миг зависла в воздухе. Затем Вения продолжил — и движения стали ещё более деревянными.
Он знал. Конечно же знал. Весь Капитолий — да что там, весь Панем — слышал, что делают с пленниками в «Центре восстановления». Но знать и признавать — разные вещи. Проще говорить о румянах и оттенках. Проще
