прятаться за «профессионализмом». Проще не задавать вопросов, ответы на которые не вынесешь.
Система держалась не только на страхе. Она держалась на добровольной слепоте. На миллионах людей, которые каждый день выбирали не смотреть туда, куда смотреть страшно.
Когда Вения закончил, он отступил на шаг и окинул Пита взглядом.
— Вот, — произнёс он тихо. — Почти как новенький.
Пит посмотрел в зеркало.
Грим прикрыл худшее — синяки, ссадины, болезненную бледность. Но он не мог вернуть блеск в глаза. Не мог наполнить запавшие щёки. Не мог стереть тень, поселившуюся во взгляде.
Он выглядел как человек, переживший кошмар. И грим только подчёркивал это — как свежая краска на стене дома, в котором давно никто не живет.
— Спасибо, — повторил Пит.
Вения приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то простое, человеческое. На секунду глаза стали такими, какие бывают у людей, которые видят правду и не знают, что с ней делать. Потом он закрыл рот, отвернулся и принялся складывать кисти в чехол — аккуратно, методично, спасаясь в привычной рутине.
— Удачи на интервью, — бросил через плечо. — Ты… справишься.
Дверь открылась. Вошёл доктор.
Вения так и не поднял головы. Он продолжал укладывать инструменты, будто от точности его движений зависела жизнь, что, впрочем, было недалеко от истины.
— Сегодня у вас важная задача, мистер Мелларк.
Доктор говорил спокойно, ровно — как преподаватель, который объясняет новую тему. Они сидели в маленькой комнате рядом с гримёркой: только вдвоём, без охраны. Доктор не боялся Пита. Считал, что тот «уже не опасен».
— Вы выйдете на интервью к Цезарю Фликерману. Весь Панем будет смотреть эту передачу.
Пит кивнул. Не спросил «зачем». Знал.
— Расскажете о своём печальном опыте общения с повстанцами. О том, как вами манипулировали. Осудите их. Призовёте к миру.
— А Китнисс?
— Мисс Эвердин — символ восстания. Вы объясните, что она такая же жертва, как и вы.
Ложь, подумал Пит. Ложь в чистом виде.
Вслух он произнёс, как учили:
— Я понимаю.
Доктор улыбнулся.
— Если вы справитесь хорошо, мы прекратим процедуры. Вы сможете жить нормальной жизнью.
Ещё одна ложь. Такая же ровная. Такая же уверенная.
Пит опустил глаза и кивнул.
— Спасибо, доктор. Я сделаю всё, что нужно.
Путь до студии занял несколько минут. Пит шёл между охранниками и продолжал собирать детали в голове: три поста — по двое на каждом. Камеры — каждые десять метров. Двери с электронными замками. Он не собирался бежать сейчас. Не из студии. Но информация — это всегда оружие.
Студия оказалась меньше, чем он ожидал: два кресла, несколько камер, экраны с логотипом Капитолия.
Цезарь Фликерман уже ждал.
Он был таким же, как всегда — и всё же другим. Яркий костюм, идеальная причёска, улыбка на миллион ватт. Но Пит видел то, чего не показывают камеры.
Руки Цезаря — обычно живые, выразительные — лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Неподвижность человека, который боится, что пальцы выдадут его дрожью.
Глаза избегали встречи взглядов. Скользили мимо, цеплялись за точку чуть выше Пита, за стену у него за плечом.
Улыбка держалась — безупречно, как всегда. И всё равно была похожа на приклеенную маску: мышцы делали «как надо», а внутри было пусто.
Цезарь десятки лет провожал детей на смерть. Шутил с ними за минуты до того, как они уходили убивать друг друга. Год за годом. Он научился не видеть. Научился превращать живых людей в персонажей шоу, в зрелище.
Но сейчас напротив него сидел человек, которого сломали и собрали заново — не так, как следует. И Цезарь это видел. Несмотря на грим, свет и чистую рубашку.
— Пит, — Цезарь пожал ему руку, и хватка была мягкой, почти осторожной. — Рад тебя видеть.
— Спасибо, Цезарь.
Их усадили. Кто-то поправил свет. Режиссёр отдавал команды в гарнитуру.
Пит смотрел на Цезаря и видел человека, стоящего на краю. Того, кто держится только потому, что всегда держался. Потому что иначе — конец: его место займёт кто-то другой. Тот, кому будет всё равно. Или, хуже того, кто будет получать от этого удовольствие. А самого Цезаря в таком раскладе просто сотрут — тихо, без лишнего шума.
Красный огонёк загорелся.
— Пит Мелларк, — голос Цезаря стал тёплым, сочувственным. Профессионализм взял верх: на время интервью он снова стал тем Цезарем, которого знал весь Панем. — Спасибо, что согласился поговорить с нами. Я знаю, что последние недели были для тебя… непростыми.
— Да, — Пит опустил глаза, потом поднял. — Это далось мне нелегко. Но я благодарен за помощь, которую получаю здесь.
Слова были чужими. Склизкими, обтекаемыми.
— Расскажи нам подробнее. Я слышал, ты не до конца принадлежал себе в последние годы.
Пит начал говорить. То, что от него хотели. Ложь, обёрнутую в правдоподобные детали.
Цезарь кивал, задавал уточняющие вопросы. Лицо выражало интерес и сочувствие. Но Пит видел: каждый кивок давался ему с усилием. Каждый вопрос был для него тяжелее предыдущего.
Под слоями отработанной роли и привычного самообмана сидел человек, который всё понимал. Который знал: он берёт интервью у жертвы пыток — и выдаёт это за добровольную беседу.
Но продолжал. Потому что так «надо». Потому что правда невыносима. Потому что у него семья. Потому что президент Сноу так ласково улыбнулся при рукопожатии на недавнем приеме.
Мы все пленники, подумал Пит. Просто клетки у всех разные.
— А Китнисс Эвердин? — спросил Цезарь после паузы. — Что ты можешь сказать о ней?
Имя ударило изнутри. Что-то шевельнулось в глубине — быстро, упрямо.
— Китнисс… — Пит на мгновение задержал дыхание. — Китнисс такая же жертва, как и я. Её используют. Её лицо, её голос. Но я знаю её. Настоящая Китнисс не хотела бы этого насилия.
Цезарь кивнул, готовясь перейти дальше.
— Знаешь, Цезарь, — произнёс Пит, и голос изменился: стал тише, мягче, почти задумчивым. — Я помню наше первое интервью. Перед первой ареной.
Цезарь моргнул. Этого не было в сценарии.
— Я тогда сказал кое-что важное. Признался в своих чувствах. И ты спросил — поможет ли это. Помнишь, что я ответил?
— Я… — Цезарь запнулся. Он говорил с сотнями трибутов, но это помнил. — Ты сказал, что она даже не знала о твоих чувствах.
— Да. — Пит посмотрел прямо в камеру. На одну секунду — и отвёл взгляд. — И ещё я тогда пообещал,
