что однажды расскажу всю правду.
Пауза.
— Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание, — сказал он тихо. — Когда придёт время.
Цезарь смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — понимание, вопрос, страх. Но он был слишком опытен, чтобы выдать это.
— Уверен, зрителям будет интересно услышать эту историю, — сказал он ровно и перешёл к следующему вопросу.
Через двадцать минут красный огонёк погас.
Цезарь откинулся в кресле — и на мгновение маска сползла. Пит увидел лицо ещё не старого, но бесконечно усталого человека.
Через несколько секунд Цезарь поднялся и пожал Питу руку.
— Береги себя, Пит, — сказал он тихо, так, чтобы микрофоны не поймали. И добавил ещё тише: — Держись.
Одно слово. Почти ничего. Но в нём было признание: он видел — и ничего не мог.
Пит кивнул.
Доктор ждал у выхода. Лицо сияло удовлетворением.
— Прекрасно, мистер Мелларк. Просто прекрасно. Видите, как хорошо, когда вы сотрудничаете?
— Спасибо, доктор.
Он не понял. Для него Пит был удачным проектом: сломленным, переписанным, готовым служить.
В камере Пит позволил себе улыбку. Маленькую. Скрытую. В стену — туда, где не достают камеры.
Он не знал, дойдёт ли послание. Записи цензурировали, резали, чистили до блеска. Но он сделал всё, что мог.
Пит лёг на койку и закрыл глаза. Снаружи — послушный пленник. Внутри — ядро, которое не погасло.
Я здесь, подумал он. Я всё ещё держусь.
В Тринадцатом экран в общей комнате показывал трансляцию с правительственного канала Капитолия.
Китнисс сидела на жёстком стуле, вцепившись в подлокотники. Рядом — Хэймитч, с непроницаемым выражением на хмуром лице. Джоанна стояла у стены, скрестив руки.
Лицо Пита заполняло экран. Бледное, осунувшееся. С тенями, которые не прятал никакой грим. Он произносил слова, которых хотел Капитолий: осуждал повстанцев, называл Китнисс жертвой.
— Сволочи, — прошипела Джоанна. — Посмотрите, что они с ним сделали.
Китнисс не могла заговорить. Не могла оторвать глаз от экрана. Это был Пит — и не Пит. Его голос, его лицо… а слова — чужие, мёртвые.
«…Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание. Когда придёт время».
Китнисс нахмурилась. Что-то в этих словах… не складывалось.
Интервью кончилось. На экране появился диктор, рассуждающий об «искреннем раскаянии» Пита Мелларка.
— Выключите, — сказал Хэймитч.
Кто-то выключил. Комната провалилась в тишину.
— Он сломан, — сказала Джоанна неожиданно тихо. — Они его сломали.
— Нет.
Все повернулись к Хэймитчу. Он смотрел на пустой экран, и на лице было странное выражение — как у человека, который зацепился за небольшой, но спасительный уступ.
— Что? — спросила Китнисс.
— Он не сломлен окончательно. — Хэймитч повернулся к ней. — Ты слышала, что он сказал? Про обещание рассказать всю историю?
— И что?
— Он никогда такого не говорил в эфире, — произнёс Хэймитч и на миг почти улыбнулся. — Я помню то интервью. Я готовил вас к нему. Он признался в любви — да. Но про «всю историю до конца»… это не из сценария. Мы говорили об этом между собой, без камер. И я ни разу не произносил эти слова при ком-то ещё.
Китнисс смотрела на него, и смысл доходил не сразу, будто через толщу воды.
— Это сигнал, — сказал Хэймитч. — Он знал, что мы будем смотреть. Знал, что я поймаю несостыковку. Он говорит нам: «то, что вы видите, — не я». «Я ещё здесь». «Я держусь».
Джоанна присвистнула — на этот раз без злобы.
— Хитрый ублюдок. Прямо под носом у всего Капитолия.
Китнисс почувствовала, как в груди сжалось — не болью, а надеждой. Маленькой, хрупкой, но настоящей.
Пит был там. Настоящий Пит — где-то под слоями того, что с ним сделали. И он боролся.
— Мы вытащим его, — сказала она.
Хэймитч кивнул.
— Вытащим.
Глава 6
Командный центр гудел напряжением — тем, что рождается там, где решения измеряются не цифрами, а чужими жизнями.
Китнисс прижалась к стене, стараясь быть тенью и не мешать тем, кто метался между экранами и пультами. Ей позволили присутствовать — маленькая уступка после трёх дней, когда она выдирала себе право хоть на что-то похожее на участие.
«Наблюдать — не значит вмешиваться», — сухо предупредила Коин. — «Одно слово, один жест — и вас выведут».
Китнисс кивнула. Она согласилась бы и на наручники — лишь бы быть здесь, когда всё начнётся.
Диверсию в Пятом дистрикте вёл полевой штаб: там гремели взрывы и ревели сирены, чтобы увести взгляд Капитолия в сторону. Здесь же — у бетонного сердца Тринадцатого — собирали тишину и точность в одну тонкую иглу.
На главном экране висела карта Капитолия. Красные точки — охрана. Синие — группа спасения. Семь синих огоньков медленно ползли по схеме подземных туннелей, приближаясь к зданию Министерства безопасности.
Финник.
Гейл.
Боггс — командир группы, ветеран с седыми висками и шрамом через всё лицо.
И ещё четверо бойцов, чьих имён Китнисс не знала, но чьи лица запомнила на брифинге — как запоминают людей, которых, возможно, больше не увидят.
— Отвлекающая атака началась, — доложил оператор. — Взрывы на электростанции Пятого. Капитолий перебрасывает силы.
Коин коротко кивнула.
— Команда «Сойка», доложите статус.
Голос Боггса в динамиках, приглушённый помехами:
— На позиции. Входим через туннель семь. Пока чисто.
Китнисс сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Хэймитч стоял рядом — молча, привычно тяжёлый, но его присутствие всё равно чуть держало её на месте. Чуть.
Туннели под Капитолием пахли сыростью и старым бетоном.
Финник шёл первым — бесшумно, как тень. За ним Гейл, Боггс и остальные. Фонари не включали: приборы ночного видения размывали темноту в зеленоватый сумрак.
Эти ходы построили ещё до Тёмных дней — техническая сеть, о которой жители Капитолия не думали и не хотели думать. Повстанцы использовали туннели для переброски людей и сведений. Пит — когда охотился на Сноу.
Пит прошёл здесь один, подумал Финник. Без поддержки. И почти добрался.
Он оттолкнул мысль об Энни. Не о самой — о том, какой найдёт. Узнает ли она его. Сохранится ли в ней хоть что-то, кроме боли и страха.
Рука Боггса поднялась — знак остановиться. Впереди развилка. Датчик движения показал две точки за углом.
Финник вынул нож. Двое охранников — не проблема, если действовать быстро и тихо.
Всё случилось за секунды: тень, шаг,
