неоспоримый факт.
Забыть всегда легче, чем нести бремя памяти.
Инженер выходит в коридор. Дверь за ним захлопывается с сухим, окончательным щелчком.
А в пустой комнате по-прежнему сияют экраны. Камеры всё так же неусыпно следят за каждым движением. Система продолжает свой мерный, безупречный бег.
И люди продолжают жить. Даже не подозревая, что каждый их вздох задокументирован.
***
Аромат роз в вазе кажется невыносимо тяжелым. Сноу давно привык не замечать его, но сегодня этот запах стал почти осязаемым — острым, приторным, напоминающим сладость, под которой скрывается гниль.
Он откладывает доклад. На листе бумаги — лишь сухой бюрократический слог и выверенные, нейтральные слова. Но за этой безжизненной ширмой отчетливо проступает крах.
— Препарат, — произносит он, и голос его звучит ровно. — Они знали о существовании протокола. Они успели подготовиться.
Советник, замерший у двери, хранит молчание. Он достаточно мудр, чтобы не пытаться оправдываться за чужие просчеты.
— Возможно, произошла утечка данных из Центра Спецметодов, — наконец подает он голос. — Мелларк находился там. Он мог наткнуться на сведения о собственном хайджекинге.
— Мог.
Сноу берет одну из роз, медленно вращая стебель между пальцами. Лепестки — бархатистое воплощение совершенства. Селекционеры потратили десятилетия, чтобы вывести этот сорт: неуязвимый для засухи, болезней и вредителей. Красота, взращенная ледяным терпением.
— Или же кто-то посвятил его в детали.
— Крейс?
— Не исключено.
Воцаряется тишина. Советник не шелохнется — он понимает, что сейчас любое неосторожное слово может стать роковым.
Сноу подносит цветок к лицу. Избыточная сладость бьет в ноздри. Протокол «Омега» был изящной идеей. Чистой. Эффективной. Мелларк — не более чем марионетка, начавшая выходить из-под контроля, и протокол должен был стать тем самым последним рычагом. Финальным приказом. Уничтожить то, что не удалось удержать.
Они даже установили наблюдение. Восемь камер, чтобы видеть, фиксировать и использовать эти кадры позже — если бы Сойка уцелела. Но она не просто уцелела. Они оба живы.
Сноу возвращает розу в вазу.
— Нужно было позволить им съесть те ягоды, — негромко произносит он.
Советник молчит. Он либо не понимает, либо искусно притворяется.
— На арене. Семьдесят четвертые Игры, — Сноу поворачивается к окну. За панорамным стеклом раскинулся город — сияющий, белый, безупречный. — Они держали эти ягоды в ладонях. Оба. Они были уверены, что мы не посмеем. Что мы не допустим их смерти, опасаясь за рейтинги и финал шоу.
Он отчетливо помнит то мгновение. Экран монитора. Два лица — юные, дерзкие, охваченные отчаянием. У него было время, чтобы наложить вето. Всего несколько секунд. Но он промедлил.
— Тогда я решил, что двое победителей — это лучше, чем ни одного, — продолжает Сноу. — Что этот жест можно преподнести как акт высшего милосердия. Президент, который чтит любовь. Президент, готовый переписать правила ради прекрасной легенды.
Сиюминутная слабость. Решение, продиктованное эмоциями. Он никогда не признает этого публично, да и себе признается редко. Но сегодня фиаско протокола стало для него зеркалом, в котором отразилась та давняя, роковая ошибка.
— Я полагал, что это не возымеет долгосрочных последствий, — произнес он. — Был уверен, что держу нити в своих руках. Считал Мелларка лишь ведомым чувствами юношей, а Эвердин — девчонкой, прилежно исполняющей свою роль.
Он медленно повернулся к советнику.
— И вот к чему привела моя милость. Мятеж. Пропаганда. Символ. Сойка-пересмешница, ставшая пламенем для дистриктов. А подле нее — мальчик с хлебом, который сумел выжить в самом сердце Капитолия. Который перенес хайджекинг и только что преодолел протокол, созданный специально для его уничтожения.
Надо было позволить им уйти на той арене. Красиво, трагично, в объятиях друг друга. Панем оплакивал бы их месяц, а через год стер бы из памяти. Вместо этого они живы. И теперь они опаснее, чем когда-либо.
Однако выбор уже сделан. Прошлое монолитно, его не переписать. Ошибка совершена, и теперь остается лишь одно — приспособиться.
— Крейса взять под наблюдение, — распорядился Сноу. — Без арестов, все же, он слишком важен для нас. Просто следите. Но если он действительно является источником утечки — мы это выясним.
— А что делать с Мелларком?
Сноу опустил ладонь на стол. Поверхность дерева была твердой и холодной. Он вновь взглянул на доклад, зацепившись взглядом за слово «неудача» в третьем абзаце – признавая поражение в этом раунде. Принимая его. Адаптируясь.
— Пока — ничего, — отчеканил он. Советник замер в ожидании пояснений.
— То, что Мелларк выстоял против протокола, — любопытный факт, — продолжил Сноу. — Но отнюдь не фатальный. Война в самом разгаре, и в нашем арсенале найдутся иные инструменты. Более тонкие. Менее... очевидные.
Он снова взял розу и медленно сорвал один лепесток. Следом — второй.
— Ты уцелел сегодня, мальчик с хлебом, — прошептал он, словно его слова могли преодолеть сотни километров и достичь адресата. — Поздравляю.
В его голосе не было издевки — лишь констатация факта. — Поглядим, что принесет тебе завтрашний день.
Советник удалился, и дверь за ним бесшумно закрылась. Сноу остался у окна, созерцая город. Он смотрел на улицы, по которым бродили люди, пребывающие в блаженном неведении о том, что творится в дистриктах. Они не знали, что война уже здесь — она просто еще не постучалась в их двери.
Один за другим лепестки розы падали на полированную поверхность стола. К тому моменту, когда он сорвал последний, решение окончательно созрело. Война продолжается. И на этот раз места для милосердия в ней не останется.
***
Ночь. Глухое безмолвие, прорезаемое лишь монотонным гулом вентиляции. Свет притушен — те же сумерки, что и вчера. Та же стерильная комната, та же узкая койка. Все кажется неизменным. Но всё — абсолютно и бесповоротно — стало иным.
Китнисс не спит. Лежа на боку, она не отрывает взгляда от Пита. Он погружен в сон. Его лицо сейчас кажется безмятежным, почти просветленным. Дыхание размеренное: вдох, выдох, снова вдох — ровно так же, как было сегодня утром. Как вчера. Как всегда.
Она смотрит на его ладони, покоящиеся поверх одеяла. Сейчас они кажутся мирными, лишенными всякой угрозы. Пальцы расслабленно согнуты; на суставах виднеются заживающие ссадины — память о жестком бетонном поле. Те самые руки, что сегодня на рассвете смыкались на её горле.
Китнисс осторожно касается своей шеи кончиками пальцев. Каждое прикосновение отзывается болью. Не той резкой и удушающей, что была утром, а тупой, ноющей — так заявляет о себе
