вздрагивать всем телом, когда он шевелится во сне. Научилась, но ни на миг не забыла.
Ужас никуда не исчез — он просто превратился в привычный фон, подобно тому самому гулу вентиляции. Он всегда незримо присутствовал в основе их бытия. Его можно было расслышать, если прислушаться нарочно, но в остальное время его удавалось игнорировать. Пока они были заняты делом. Пока они были заняты самой жизнью.
Она повернула голову, созерцая его в приглушенном свете ламп: резкую линию челюсти, разомкнутые во сне губы и руки, беззащитно лежащие поверх одеяла.
За эту неделю он неуловимо преобразился.
Перемена не была внешней: всё те же светлые волосы, спокойные черты, крепкое сложение потомственного пекаря. Но внутри него нечто надломилось и встало иначе. Китнисс замечала это в его походке и жестах — теперь они стали пугающе выверенными, осторожными. Он двигался так, словно больше не доверял собственному телу, словно опасался предательства со стороны своих же рук.
Иногда она ловила его взгляд, прикованный к собственным ладоням. Он смотрел на них долго, с каким-то мрачным упоением, будто видел на коже нечто незримое для остальных. Кровь. Её кровь. Или же просто неумолимое знание того, на что эти руки способны.
Его дыхание сбилось — стало короче, участилось. Пит открыл глаза медленно, с опаской, будто каждое пробуждение было лотереей, и он не знал, где окажется на этот раз. Его первый взгляд неизменно принадлежал ей.
Это была проверка.
Каждое утро. Семь дней без права на ошибку. Ты жива. Ты дышишь. Я не… Эту мысль он никогда не решался облечь в слова.
— Доброе утро, — произнесла Китнисс. Её голос звучал почти как прежде. Почти.
— Доброе, — отозвался он хриплым спросонья голосом. Он моргнул, фокусируя на ней взгляд. — Ты давно проснулась?
— Нет. Только что.
Это была ложь. Последний час она провела в бдении, считая его вдохи и прислушиваясь к ритму его сердца сквозь ткань одеяла. Она искала подтверждения, что всё в порядке: что пульс ровный, что в его глазах нет того жуткого багрянца, а в мышцах — убийственного напряжения. Ей нужно было убедиться, что сегодня перед ней — Пит.
Он понял, что она лжет. Она прочла это в его глазах — мимолетный всполох понимания, вины и смирения. Но он промолчал. Не стал требовать правды, не стал давить.
Это тоже стало частью их новой реальности. Маленькая, спасительная ложь, призванная сделать их общее утро чуть легче. Для них обоих.
Пит сел на край койки, опустив ноги на холодный пол. Он потянулся — медленно и осторожно, будто испытывая собственное тело на послушание. Его взгляд скользнул по настенным часам.
Семь ноль три. Пора завтракать, пора начинать очередной день.
— Мне нужно зайти к Лин, — произнес он, избегая ее взгляда. — Есть работа.
— Что за работа?
Последовала пауза — мимолетная, но ощутимая. Пит обернулся к ней, и в его глазах блеснуло нечто новое: твердая решимость. В это мгновение он делал выбор — насколько быть откровенным и стоит ли раскрывать карты прямо сейчас.
— Расскажу вечером, — наконец ответил он. — Когда будет о чем рассказывать.
Китнисс просто кивнула. Она не стала настаивать и задавать лишних вопросов. Любое давление напоминало о прежней жизни — о том времени, что осталось по ту сторону тех двадцати минут на полу медблока.
Это стало еще одной гранью их новой реальности: у него появились свои тайны. Они не были угрожающими или направленными против нее, но это были дела, которые он должен был завершить в одиночку, прежде чем делиться результатом. И она была готова ждать.
Потому что истинное доверие заключается не в том, чтобы знать о каждом шаге другого. Доверие — это уверенность в том, что он сам всё расскажет, когда придет время.
Пит поднялся и подошел к умывальнику. Он плеснул в лицо холодной водой, а Китнисс наблюдала, как капли стекают по его шее, омывая почти исчезнувшие следы ее ногтей.
Семь дней. Одна неделя их новой «нормальности». Она была охвачена страхом. Он был раздавлен виной. И всё же они оставались вместе.
Достаточно ли этого? Китнисс не знала. Но сейчас это было единственное, чем они владели, и они цеплялись за эту связь, как за последний уцелевший обломок своего прошлого.
Тишину вновь поглотил гул вентиляции — ровный, бесконечный, ставший неизменным звуковым сопровождением их новой жизни.
***
08:30. Мастерская Лин, второй технический ярус.
Это место было единственным островком в Тринадцатом дистрикте, свободным от всевидящего ока камер — как внутренних, так и внешних. Лин проверяла это трижды, с дотошностью, граничащей с паранойей.
Пит вошел без стука, согласно их уговору. В этом бункере лишний шум лишь привлекает ненужное внимание, а внимание — это последнее, в чем они сейчас нуждались. Дверь за его спиной закрылась бесшумно, отозвавшись лишь едва уловимым щелчком электронного замка.
Помещение было крошечным и душным. На металлическом столе теснились три монитора и стопки планшетов, а по полу, подобно черным змеям, вились кабели. Воздух здесь был пропитан запахом озона и застоявшейся пыли. Вентиляция в мастерской работала автономно от остального бункера — еще одна мера предосторожности, введенная Лин.
Она сидела перед центральным экраном, не оборачиваясь. Её пальцы методично и стремительно летали по клавишам. По монитору нескончаемым потоком неслись строки данных — слишком быстро для человеческого глаза, но Лин успевала считывать всё. Она всегда успевала.
— Было много работы на этой неделе, — произнесла она, и только тогда повернула голову. Лицо её осунулось, под глазами залегли тяжелые тени. За последние семь суток ей вряд ли удалось поспать больше трех часов. — Я смогла сузить круг.
Пит подошел ближе и замер за её плечом. На экране пестрели списки имен, должностей и дат доступа к ключевым системам. Цифры, графики и бесконечные точки пересечений интересов.
— И сколько осталось?
— Три месяца назад доступ к техническим узлам имели семнадцать человек, — Лин переключила окно, открыв таблицу покороче. — Из них лишь четверо обладали полномочиями входить во все зоны, где установлены камеры наблюдения.
Она нажала на клавишу, и изображение сменилось детализированной схемой Тринадцатого. Перед ними развернулся чертеж всех уровней и переходов: паутина серых линий и островков зеленых зон.
И восемь кроваво-красных точек, пульсирующих на общем фоне.
Пит не отрывал от них взгляда. Крошечные, ядовито-яркие всполохи на чертеже. Камеры Капитолия. Очи врага, затаившиеся в самом сердце их убежища.
Столовая. Командный центр. Ангар и медблок.
