и Маркус справа. Второй джип притормозил сзади, Коул, Питер и Ян высыпали наружу. Огнемёт, пулемёт, автоматы. Семеро бойцов против хаоса.
— Слушайте сюда! — рявкнул Маркус, оглядывая площадь. — Питер, Ян, блокпост, давите гулей с фланга! Коул, огнемёт по переулку, там их гнездо, сожги к чёртовой матери! Жанна, на крышу, глаза нужны! Ахмед, связь с армией, координируй этот пиздец! Шрам, со мной, разбираемся с мародёрами, потом толпа!
Никто не спорил. Команда разошлась.
Дюбуа пошёл за немцем к рынку. Асфальт был липким от крови, под ботинками хрустело стекло. Вонь — дым, горелая плоть, разлагающийся мусор, пот. Жара за сорок, солнце било в глаза. Дакка превращалась в печь. Впереди трое мужиков разбивали витрину аптеки. Один с монтировкой, двое с ножами. Лица звериные, глаза безумные. Хаос давал им свободу — грабить, насиловать, убивать. Закон исчез вместе со взрывами.
Маркус поднял Benelli, выстрелил в воздух. Грохот. Мародёры обернулись. Один рванул в переулок, второй поднял нож, третий замер, как олень в свете фар.
— Оружие на землю, — рявкнул немец, направляя дуло на того, что с ножом. — Живым останешься. Может быть.
Мародёр заржал. Плюнул в сторону Маркуса. Рванулся вперёд с диким воем. Немец выстрелил. Серебряная дробь — по ошибке взял заряд для гулей. Гражданский лоб, не нечисть. Но дробь работает на всех одинаково. Мародёр упал, половина лица размазана по облупленной стене магазина. Третий побежал, спотыкаясь. Пьер не стал стрелять в спину. Пусть бежит.
Легионер обернулся — слева ещё пятеро, таскают мешки из магазина электроники. Увидели бойцов, бросили мешки, схватились за оружие. У одного старый АКМ, у троих мачете, у пятого пистолет — китайский Norinco, барахло.
— На колени! — рявкнул Шрам, подняв HK417. — Руки за голову! Быстро, суки!
Тот, что с АК, поднял ствол. Руки тряслись, но стрелять собирался. Дюбуа выстрелил первым. Три пули, грудь, шея, лоб. Серебро. Мародёр рухнул, автомат загремел по асфальту. Остальные застыли. Двое бросили мачете, легли ничком, руки на затылке. Третий попятился, пистолет дрожал в руке. Пацан, лет двадцать, в рваной футболке Metallica, глаза безумные от страха и адреналина.
— Брось, — сказал Пьер. Голос ровный, без эмоций. — Ты не боец, брат. Ты вор. Живым хочешь остаться — брось пушку и беги отсюда к чёртовой матери.
Пацан не бросил. Выстрелил. Мимо, метра на два. Рука тряслась так, что попасть в человека с пяти метров не смог. Пьер вздохнул. Жалко, конечно. Но выбор сделан. Выстрелил. Одна пуля, лоб. Пацан упал, футболка с логотипом группы теперь в крови. Серебро в гражданского — расточительство, но времени менять магазин не было. Наёмник подошёл к двоим, что на асфальте.
— Вставайте. Убегайте. Если увижу с оружием — пристрелю без разговоров. Понятно?
— Да, да, мы всё поняли! — залопотал один, вскакивая. — Мы больше не будем, клянусь Аллахом…
— Пошли нахер отсюда, — бросил Дюбуа.
Они побежали, спотыкаясь, не оглядываясь.
Маркус уже шёл дальше, к тем двоим, что дрались за телевизор. Один лежал в луже крови, голова разбита битой до состояния арбуза. Второй стоял над ним, бита в руках, дышал тяжело, как загнанная собака. Увидел Маркуса, бросил биту, поднял руки.
— Не стреляй, не стреляй, брат, я просто… Он первый начал, клянусь! Он хотел меня…
Немец ударил его прикладом в живот. Мародёр согнулся, упал на колени, заблевал асфальт. Маркус пнул его в бок, не сильно, но чувствительно.
— Убирайся к чёрту. И телевизор забудь.
Слева грохнул пулемёт. Питер палил из M249 длинными очередями по гулям у блокпоста. Пятьдесят патронов, сто, гули падали, поднимались, падали снова. Обычные пули не убивали быстро, только замедляли, как в каком-то ёбаном фильме про зомби. Солдаты на блокпосту поняли, кто даёт прикрытие, развернули пулемёт, добавили огня. Один из гулей дополз до мешков, вцепился в ногу бойца. Солдат заорал на бенгали, колотил прикладом. Гуль не отпускал, грыз прямо через ботинок.
Ян подбежал, всадил половину магазина в голову твари. Серебро. Гуль дёрнулся, затих. Солдат упал, схватился за ногу — глубокий укус, кровь через ткань. Заражение. Ян оттащил его за мешки, сунул ампулу серебра в трясущуюся руку.
— Коли себе, быстро! Может, поможет, может, нет, но хуже точно не будет!
Солдат кивнул, зубы стучали. Вколол себе в бедро, прямо через штаны. Может, выживет. Может, через три дня попросит товарища пристрелить его. Статистика никому не известна.
Коул вышел вперёд с огнемётом, тяжёлым, как грех. Переулок, где кучковались гули, был узким, метров пять шириной, завален мусором и трупами. Идеальная цель для огня. Он нажал на спуск. Струя пламени ударила в переулок на пятнадцать метров. Гули завыли — низко, утробно, хуже любого человеческого крика. Запах горелой плоти ударил волной. Некоторые бежали, объятые пламенем, падали, корчились, царапали асфальт. Другие отступали вглубь, умнее. Коул дал ещё одну струю, короткую, чтобы не тратить смесь понапрасну. Переулок превратился в печь.
Дюбуа услышал крик. Женский, высокий, полный ужаса. Обернулся. Та девчонка, что мародёр тащил за волосы раньше. Она лежала у стены, лицо в крови, платье разорвано до пояса. Тот, что тащил её, стоял над ней, расстёгивал ремень. Рядом ещё двое ждали своей очереди. Смеялись, что-то говорили на бенгали. Подбадривали друг друга.
Шрам пошёл к ним. Маркус крикнул что-то, но легионер не слушал. Трое мужиков, лет тридцать-сорок. Обычные люди. Вчера — таксисты, лавочники, отцы семейств, кто угодно. Сегодня — насильники. Хаос снимает маски, показывает, что внутри.
Первый обернулся, увидел Пьера с автоматом. Бросил ремень, схватил кирпич с земли. Дюбуа подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки, и ударил прикладом HK417 в лицо. Резко, со всей силы. Хрустнул нос, брызнула кровь, мужик упал, завыл. Второй полез в карман, может, нож там был. Пьер ударил коленом в пах, потом локтем в висок, когда тот согнулся. Хрупнуло что-то внутри черепа. Третий попятился, поднял руки, на лице жалкая улыбка.
— Эй, эй, брат, мы ничего такого… Мы просто… она сама хотела, понимаешь? Сама к нам подошла!
Наёмник посмотрел на него. Долго. Молча. Тот, на земле, с разбитым носом, застонал, пытался ползти. Пьер пнул его в рёбра. Не сильно, но чувствительно. Услышал хруст — может, одно ребро треснуло.
— Убирайтесь. Прямо сейчас. Или я пристрелю всех троих и даже не вспомню об этом через час. Вам решать.
Они убрались. Тот, что с разбитым носом, поднялся, держался за лицо. Второй помог ему. Побежали, как крысы с горящего корабля.
