угроз. Настоящий призрак войны, прорезающий ткань чужой реальности.
Пугало ли её это? Когда-то, возможно, и да. Но не теперь. Теперь это стало привычной частью их жизни. Это была грань того человека, которым он стал. Того, кого она выбрала.
— О чем ты думаешь? — негромко спросила она, боясь спугнуть хрупкую гармонию момента.
— О Смите, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но в нем явственно ощущалась тяжесть затаенной печали. — О его дочери. О том, узнает ли она когда-нибудь, что её отец пожертвовал собой, пытаясь выкупить её жизнь.
— Ты сделал всё, что было в твоих силах.
— Да, — последовала долгая, гнетущая пауза. — Но порой даже «всего, что в силах», оказывается недостаточно, чтобы исправить содеянное.
— Бывает и так, — согласилась она. — Но это не повод опускать руки.
Китнисс накрыла его ладонь своей, переплетая их пальцы. Она чувствовала тепло его кожи и мерный, едва уловимый пульс на запястье — шестьдесят ударов в минуту, стабильный, как ход метронома. Сердце человека, привыкшего убивать, билось так же безмятежно, как и любое другое.
— Ты вернешься, — произнесла она. Это не было вопросом — лишь твердой, непоколебимой констатацией.
— Ты уже говорила мне это вчера.
— И повторю завтра. И послезавтра. Буду твердить это каждый день, пока ты окончательно не усвоишь: у тебя просто нет иного выбора, кроме как вернуться ко мне.
Он наконец повернулся к ней, и на его губах промелькнула улыбка — слабая, подернутая усталостью, но бесконечно искренняя.
— Я постараюсь.
— Не надо стараться, — Китнисс крепче сжала его пальцы. — Просто сделай это. Я буду рядом. И если судьба распорядится иначе — я возглавлю группу, как мы и уговорились. Но я всем сердцем надеюсь, что до этого не дойдет.
— Я тоже.
Тишина вновь воцарилась в комнате, но теперь она была иной — не гнетущей, а наполненной их общим присутствием, единым ритмом дыхания и тем глубоким пониманием, которое делает слова излишними.
Китнисс склонила голову ему на плечо и прикрыла глаза, вслушиваясь в размеренный стук его сердца. Завтра в этот самый час они окажутся в застенках «Камня», в самом логове врага, где любая секунда может обернуться вечностью.
Но сейчас существовало только это мгновение. Шестнадцать часов до начала бури. И эти шестнадцать часов принадлежали только им. Этого было более чем достаточно.
***
Тренировочный зал погрузился в вечерние сумерки. Восемнадцать ноль-ноль. Вокруг царило безлюдье — каждый готовился к выходу по-своему: кто-то в последний раз инспектировал снаряжение, кто-то провалился в тревожный сон, а кто-то просто замер в тяжелых раздумьях. Пит двигался в пустом пространстве, оттачивая элементы ближнего боя — не ради тренировки, а ради спасительного спокойствия. Клинок в руке. Уход влево. Выпад. Блок. Снова и снова. Ритм превращался в ритуал, движение — в медитацию.
Когда тело занято делом, разум наконец замолкает. Порой это единственное спасение.
За спиной раздались шаги — мягкие, уверенные, не скрывающиеся в тени.
— Не спится, пирожочек?
Джоанна. Кто же еще. Он не прервал серию, довел движение до логического финала и лишь затем вернулся в исходную стойку.
— Готовлюсь.
— Выглядишь так, будто способен проделать это и во сне.
— Способен.
— Тогда к чему всё это?
Он замер и обернулся. Джоанна стояла в нескольких метрах: руки в карманах свободных брюк, волосы в беспорядке, а с лица исчезла привычная маска язвительного вызова. Перед ним была просто женщина, чьи глаза выдавали долгую, изматывающую бессонницу.
— Потому что когда заняты руки, в голове спокойней, — ответил он предельно честно.
Она подошла ближе — без привычного кокетства или агрессии. Просто встала рядом, окинув тускло освещенный зал безучастным взглядом: пустые маты, безмолвные манекены.
— Тюрьма «Камень», — произнесла она вполголоса, и её тон изменился: исчезла острота, осталась лишь монотонная, пугающая ровность. — Я была в подобном месте.
— Я знаю, — негромко отозвался Пит.
— После освобождения я не могла сомкнуть глаз три месяца, — продолжала Джоанна. — Боялась провалиться в сон и снова очнуться там. В той тесной камере с вечно мокрым полом и запахом плесени. С их приглушенными голосами за дверью, от которых стыла кровь.
— А как теперь? Она подняла на него взгляд. Что-то в её глазах изменилось: лед не растаял, но стал прозрачнее, открывая спрятанную глубину.
— Теперь сплю. — Она помедлила. — Иногда даже без кошмаров. Не каждую ночь, но всё же.
— Это уже победа.
— Это хоть что-то, — она опустилась на край мата, обхватив колени руками.
Пит сел рядом, не нарушая её личного пространства.
— Почему ты можешь говорить об этом только со мной? — спросил он негромко.
Джоанна долго смотрела на свои руки, на едва различимые, но неизгладимые шрамы на запястьях — немые свидетельства её прошлого.
— Потому что ты по-настоящему знаешь, каково это, — она вскинула голову. —Я вижу это по тому, как мучительно долго ты проверяешь снаряжение. По тому, как в три часа ночи ты сбегаешь в зал. По тому, как ты замираешь, глядя в пустоту, и думаешь, что этого никто не замечает.
— Меня ведь тоже поменяли хайджекингом, — просто констатировал он.
— Я знаю, — кивнула она. — И потому рядом с тобой я чувствую себя… не такой надломленной. Словно есть кто-то, кто видит мои трещины, но не отводит взгляд.
Между ними воцарилась тишина — спокойная, полная горького взаимного признания.
— Ты не сломлена, Джоанна, — произнес Пит.
— Красиво звучит.
— Это правда, — он поймал её взгляд. — Сломленное перестает функционировать. А ты здесь. Ты действуешь. Ты идешь в бой. Ты выстояла там, где другие рассыпались в прах.
— А может, это и есть признак поломки? — в её голосе прорезалась едкая горечь. — Искать сражения, потому что мирная жизнь кажется чужой и непонятной? Ощущать себя живой только тогда, когда смерть дышит в затылок?
— Возможно, — не стал спорить Пит. Он помолчал, подбирая слова. — А может, это значит, что ты нашла в себе силы продолжать путь. Вопреки всему. Несмотря на то, что с тобой сотворили, что у тебя отняли и что пытались разрушить. Ты всё еще здесь, на ногах. И в этом нет ни капли слабости.
Джоанна долго всматривалась в его лицо. В её глазах промелькнуло нечто непривычное — тень благодарности или,
