быть может, мимолётное облегчение. Что-то сокровенное, что она обычно прятала за броней едких насмешек и вечного вызова.
— Китнисс знает, что ты здесь? — наконец спросила она.
— Она мне доверяет.
— А ты сам? Ты себе доверяешь?
Вопрос ударил в цель. Пит помедлил, подбирая честный ответ:
— Не всегда. Но я пытаюсь. Каждый божий день я стараюсь стать чуть лучше того человека, которым был вчера. Порой мне это удается. Порой — нет.
Джоанна медленно кивнула, принимая его слова.
— Это уже немало, — она поднялась на ноги и небрежно отряхнула брюки. Привычная маска вновь легла на её лицо, но теперь она казалась не такой плотной и непроницаемой, как прежде. — До встречи на ховеркрафте, пирожочек.
— Джоанна?
Она замерла у самого выхода и обернулась.
— Да?
— Ты не сломлена. Что бы ты там себе ни внушала.
Она улыбнулась — криво, болезненно, но на редкость искренне.
— Я поразмыслю над этим на досуге.
Дверь за ней закрылась, оставив Пита в звенящей пустоте зала. В руке всё еще покоился нож — иссиня-черный, с идеально выведенным лезвием.
Сломленные люди неизбежно находят друг друга. В лабиринтах войны, в предгрозовой тишине перед боем, в те редкие мгновения, когда маски осыпаются и обнажается голая правда. Возможно, в этом и кроется высший смысл: встретить того, кто поймет без слов. Того, кто увидит твои трещины и не отшатнется в ужасе. Того, кто твердо знает: «надломленный» — еще не значит «мертвый».
Он вернулся к прерванному занятию. Выверенные движения. Ритм. Ритуал. В голове наконец воцарилась тишина.
***
Оружейная комната, восемь вечера. Здесь воцарилось предгрозовое затишье: большинство бойцов разошлись по каютам — кто-то вверял бумаге последние слова, кто-то замер, не сводя глаз с потолка. Каждый коротал последние часы перед выходом по-своему, наедине со своими призраками.
Нова стояла у раскрытого шкафчика. Внутри, в строгом порядке, замерла снайперская «Игла», поблескивали снаряженные магазины, аккуратной стопкой лежал запасной комплект формы. И там же, в глубине, притаилась фотография — маленькая, со стертыми краями и заломленным уголком.
Пит вошел бесшумно и замер в дверях, не желая вторгаться в её личное пространство. Но Нова почувствовала его присутствие мгновенно, каким-то врожденным инстинктом.
Она сжимала снимок обеими руками, вглядываясь в него так истово, словно стремилась навечно запечатлеть в памяти каждую черту, каждую полутень. Пит издалека разглядел двоих подростков на фоне обветшалого дома. Серьезная темноволосая девочка лет пятнадцати и высокий юноша постарше, чья широкая улыбка и рука, по-хозяйски лежащая на плече сестры, выдавали их несомненное родство.
Маркус. Таким он был до ареста. До двух лет, проведенных в застенках «Камня».
Нова долго не отводила взгляда, а затем — почти благоговейно — спрятала снимок в нагрудный карман комбинезона. Прямо у сердца. Там, где она будет ощущать его вес в каждую секунду грядущего боя.
Она вновь коснулась «Иглы». Проверка оптики, затвора, хода магазина — движения были доведены до автоматизма, напоминая жесты хирурга перед судьбоносным разрезом. Убедившись, что инструмент безупречен, она вернула винтовку на место.
Пит подошел ближе, не скрывая своих шагов.
— Готова? — негромко спросил он.
Нова не вздрогнула и не обернулась порывисто. Она медленно повернулась к нему, и её лицо вновь превратилось в непроницаемую маску профессионала, надежно скрывающую любые чувства.
— Да.
— Лжешь.
Тишина затянулась. А затем на её губах промелькнуло некое подобие улыбки — едва уловимое движение, лишенное радости.
— Я готова исполнить то, что должно. Этого достаточно.
Пит прислонился к противоположной стене и сложил руки на груди. Он смотрел на неё прямо — без тени осуждения или неуместной жалости. В его взгляде читалось лишь спокойное понимание.
— Он может оказаться... не совсем тем человеком, которого ты помнишь, — осторожно произнес он.
— Я знаю.
— Аврелия предупреждала, что...
— Я знаю, что она сказала, — резко оборвала его Нова, но тут же смягчила тон: — Прости. Я всё понимаю. Два года в застенках этого ада. Допросы, истязания, полная изоляция. Он изменится. Весь вопрос в том — насколько глубоко.
— И ты готова встретить этого «другого» человека?
Тишина затянулась. Нова отвела взгляд, коснувшись пальцами края фотографии, едва выглядывавшей из кармана.
— Нет, — наконец выдохнула она, и это было первое по-настоящему искреннее признание за весь вечер. — Но я всё равно иду. Потому что если не я, то кто? Он мой брат. Последний родной человек, который у меня остался. Я не могу... — её голос на мгновение дрогнул, и она плотно сжала челюсти, возвращая себе самообладание. — Я не оставлю его там.
Пит молча кивнул. Он понимал: семья — это та единственная сила, что заставляет людей добровольно спускаться в преисподнюю и ставить на кон собственные жизни.
— Мы вытащим его, — твердо пообещал он. — Вместе. Всей группой.
— Я знаю, — Нова посмотрела ему в глаза. В её взгляде читалась безмолвная благодарность, которую она никогда бы не облекла в слова. — Спасибо. За то, что доверил мне место в отряде.
—Выбор был очевиден.
Нова лишь молча кивнула и вновь обратилась к содержимому своего шкафчика. Она принялась методично перепроверять снаряжение — в десятый, в сотый раз, хотя всё и так было в идеальном порядке. Разговор был исчерпан. Она снова укрылась за спасительной броней профессионализма, отгородившись от мира сухими манипуляциями с металлом.
Пит вышел, и дверь за его спиной бесшумно затворилась.
Он шел по длинному коридору, минуя ряды дверей, за которыми другие люди точно так же коротали последние часы, каждый по-своему готовясь к неизбежному завтра. Он размышлял о том, что подлинная сила, пожалуй, принадлежит именно тем, кто продолжает движение, сознавая свою внутреннюю неготовность. Тем, кто идет вперед, зная: впереди ждет нечто такое, к чему подготовиться в принципе невозможно.
***
Ангар Тринадцатого дистрикта, четыре часа утра. Рев работающих двигателей заполнял всё пространство — этот низкий, вибрирующий гул ощущался не столько слухом, сколько самой грудной клеткой. На взлетной полосе к вылету замерли две машины: массивный транспортник, предназначенный для основных сил, и приземистый, хищный штурмовик группы проникновения.
Повсюду кипела лихорадочная деятельность: техники в последний раз инспектировали системы, грузчики затаскивали тяжелые контейнеры с припасами, а бойцы организованно выстраивались у трапов. Двести человек основного десанта уже заняли свои места в недрах транспортного корабля. У самой рампы замер Боггс, отдавая финальные распоряжения командирам. Высокий, седой, он казался воплощением человека, который прошел через бесчисленное множество войн,
