с глазу на глаз. Особенно, если обсуждаемый вопрос был серьезен (а так почти всегда и было). Что делать, привычки, закрепленные тысячелетиями, за несколько десятков лет не изменить. Да, после каждого омоложения, когда тело вновь начинало бурлить гормонами и жаждало вкусной еды, вина, табака, движения и женщин, естественным образом менялись и привычки. Частично. Но затем, по мере старения, все возвращалось на круги своя. Впрочем, изменения, произошедшие в мире за последние сто с лишним лет и, в особенности, за последние четверть века, были настолько разительными, что он понимал – на этот раз привычный здоровый консерватизм не спасет, и нужно меняться самому. Альтернативы нет. Как модно сейчас говорить, мир уже никогда не будет прежним, и он вынужден признать, что так и есть. Опыт же показывает, что тот, кто не хочет или не может меняться вместе с миром, проигрывает. Всегда.
А он проигрывать не привык.
«Ничего. Уже скоро. Молодость, здоровье, изменения, – все, что угодно. Главное, не напортачить. А с какой стати ты должен напортачить? Вспомни, бывало и хуже. К примеру, «моровая пошесть», эпидемия чумы в одна тысяча шестьсот пятьдесят седьмом году. Люди умирали прямо на улицах, трупы не успевали убирать. В Княжече тогда проживало примерно тридцать тысяч человек. Возможно, чуть больше. Крупный город по тем временам, даже очень. В той же Москве было тысяч шестьдесят пять, вряд ли больше, а Киев и пятидесяти не насчитывал. Сколько тогда выжило? Около шести тысяч. Это он хорошо помнил, потому что сразу после ухода чумы в городе была проведена перепись, в организации которой он, как лицо заинтересованное, принимал самое деятельное участие. Шесть тысяч, да. Каждый пятый. Или двадцать процентов, говоря современным языком. То есть восемьдесят процентов или четыре пятых населения одного из крупнейших и влиятельнейших (ибо Княжеч в те времена был весьма влиятелен) городов Восточной Европы чума отправила на тот свет за неполный год. Помнится, чумные бараки лепились друг к другу сразу за крепостной стеной, с западной стороны, чтобы не возить далеко будущих жмуриков. Там же, на поле, за речкой Полтинкой, трупы сжигали. Пока хватало дров и сил. Потом, когда трупов стало слишком много, их просто сваливали в ближайший овраг и засыпали землей. Теперь на этом месте широкий проспект с бульваром и площадь с кафетериями. Место народных гуляний. Символично, чего уж».
Но он, кажется, отвлекся. Так вот, обеспечить в тех условиях команду вампиров свежей и – главное! – здоровой человеческой кровью было исключительно трудно. Настолько, что в какой-то момент получение вечиджава крави оказалось под угрозой. Как сейчас. И даже хуже.
Или, все-таки, не хуже?
Тогда ему никто не противостоял. Если не считать эпидемии. Ну, парочка охотников на вампиров, помнится, делала смешные попытки помешать. Но одного убила чума, а второй сам сбежал, чтобы не заразиться, и потом, по слухам, все равно помер. Сейчас же противостояние осознанное и персонализированное. Сосредоточено в конкретных людях. Великий Сет, да кто они такие, вообще? Почему он до сих пор ничего о них не слышал? Явились из Москвы, как чертики изкоробки, быстро обнаружили врата, принялись шляться туда-сюда; еще, кажется, и союзников себе приобрели на той стороне. Убили двух вампиров, в конце концов! Какое-то невероятное, просто-таки запредельное везение. Или не везение это, а тщательно спланированная операция? Неужели все-таки кто-то из бессмертных решил, что он, Павел Андреевич Кожевников, слишком зажился на этой земле и пора уж ему отправиться за окоем, на суд Осириса? А там – или в райские поля Иалу, или в пасть чудовища Амам и далее – во тьму небытия. И то сказать, когорта бессмертных за последнюю тысячу лет возросла вчетверо. При этом вдвое – только за последние триста шестьдесят оборотов Земли вокруг Солнца. Сколь тщательно ни храни тайну, она все равно просочится наружу. Так случилось и с «вечной кровью». Когда с громадным риском для жизни, ценой предательства и вероломного убийства, этой тайной завладел он, Бахрум-Сурт, на всей земле было всего трое бессмертных. Он стал четвертым.
Теперь их сорок восемь. Слишком много. К тому же половине нет и пяти веков. Молодые и наглые.
Кому-то из них запросто могла прийти в голову та же мысль, что сейчас пришла ему: «Если так пойдет дальше, тайну «вечной крови» не удастся удержать во все расширяющемся кругу бессмертных. И что тогда? Потеря денег, власти, а возможно, и жизни. Полный хаос. Значит, количество бессмертных надо уменьшить. Открытая война не подходит. И не столько потому, что бессмертного, обладающего фантастической живучестью и способностью к регенерации, очень трудно уничтожить физически, сколько из-за шума, который наделало бы прямое убийство. Шума среди бессмертных, разумеется. Заказчика такого убийства вычислили бы довольно быстро, и тогда… Можно не завидовать. А вот лишить бессмертного источника его бессмертия, «вечной крови», – дело другое. Для этого достаточно подослать хорошо обученных людей, дав им соответствующую информацию и пообещав в случае удачного выполнения задания… Что? Да что угодно. Начиная от больших, очень больших денег и заканчивая принятием в клуб избранных.
Или все-таки старческая паранойя? Стоит пройти очередное омоложение, и все как рукой снимет? Тем более что разведданные не подтверждают гипотезу о коварстве молодых и наглых. Пока не подтверждают, сказал он себе. Пока…
В дверь постучали.
– Войдите! – разрешил он.
Дверь открылась, и порог комнаты переступил человек лет пятидесяти. Стройный, среднего роста, с жидковатыми, но тщательно причесанными темно-русыми, волосами. Хорошо крашенными. На нем прекрасно сидел серый костюм, под который была надета светло-голубая рубашка. Галстук неброских тонов и черные туфли довершали наряд. Это был начальник службы безопасности и его личный телохранитель Степан Евгеньевич Журба.
– Разрешите, Павел Андреевич?
– Проходи.
Сесть он ему не предложил. Журба был начальником службы безопасности сравнительно недолго – чуть больше восьми лет, и за это время не проявил себя с выдающейся стороны. Но и явных косяков не допускал. Работал в рамках терпимого. Кожевников предпочел бы более гибкий и творческий стиль, но менять коней на переправе было не в его правилах. После омоложения в любом случае все изменится. А пока пусть дорабатывает.
Журба прошел и остановился возле стола.
– Мы готовы, Павел Андреевич, – сообщил он. – Рейс из Парижа через час приземлится. Можно начинать.
– Начинайте, – разрешил Павел Андреевич.
– Слушаюсь, – Журба повернулся через левое плечо и пошел к выходу.
– Подождите, – сказал негромко Павел Андреевич, когда начальник службы безопасности взялся за дверную
