ручку.
Журба отпустил ручку и повернулся, всем своим видом, выражая полное внимание.
– Вношу поправку. Они мне нужны живыми.
– Хм, – поджал губы Журба.
– Проблема?
– Ни в коем случае. Просто это будет сложнее и дороже.
– Ваши сложности меня не интересуют, а деньги не имеют значения. Еще раз. Они мне нужны живыми.
– Слушаюсь. Разрешите идти?
– Идите. И скажите, чтобы мне принесли чаю. С лимоном.
Начальник службы охраны и личный телохранитель кивнул, вышел и закрыл за собой дверь. Кожевников, кряхтя, поднялся из кресла и, тяжело опираясь на палку, подошел к окну. Было ясно. Вечерело. Заходящее солнце золотило своими лучами Княжью гору, шпили и колокольни древних соборов, крыши домов. За три с лишним тысячи лет он повидал несчетное количество городов, многие из которых уже исчезли с лица земли. Подолгу жил в десятках из них. Он помнил пышные шествия горожан по Панафинейской улице, пересекающей афинскую агору, и светло-желтые стены Иерусалима еще до того, как туда явился тот, в чье Слово он до сих пор не хотел и боялся верить.
Помнил, как на острове Сите – там, где вот уже восемь сотен лет упрямо таранит время Собор Парижской Богоматери, высились колонны храма Юпитера, и харчевни по берегам Сены были полны римскими легионерами, громко рыгающими от плохого пива и на чем свет стоит клянущими «эту чертову дыру Лютецию, где комары страшнее галльских стрел и даже приличную молодую шлюху не найти ни за какие деньги».
Падение Византии.
Июньский пожар Москвы одна тысяча пятьсот сорок седьмого года, когда огонь сожрал чуть ли не половину города и забрал жизни нескольких тысяч москвичей.
Переименование Нового Амстердама в Нью-Йорк.
Но вот уже без малого пятьсот лет, где бы он ни жил, всегда, в конце концов, возвращался в Княжеч. И оставался здесь столько, сколько мог, без риска вызвать ненужные вопросы и подозрения. Что-то было в этом городе. Даже для него, кто всегда, не задумываясь, разменивал любовь на власть, а дружбу на деньги и никогда не жалел о содеянном. Что-то, что трогало его давно ороговевшее сердце.Была в этом какая-то тайна. Пожалуй, единственная тайна, которую ему не хотелось разгадывать.
– Ничего, – прошептал он, касаясь оконного стекла морщинистой рукой. – Я скоро вернусь, увидишь. Мы и соскучиться не успеем…
Самолет коснулся шасси взлетно-посадочной полосы, оторвался, коснулся снова, присел уже плотно, основательно; двигатели сменили тон и громкость, изо всех сил тормозя многотонную крылатую махину, которая только что летела по воздуху, а сейчас уже мчалась по грешной земле (ладно, пусть по бетонке, но бетонка-то на земле лежит, верно?).
Путь был почти закончен. Оставалось вырулить к стояночному месту и выключить моторы. По салону пропорхали не слишком громкие, но искренние аплодисменты – пассажиры благодарили пилотов за то, что те доставили их к месту назначения в целости и сохранности.
– Интересно, почему люди не аплодируют водителям междугородних автобусов? – спросил Сыскарь.
– Ну ты сравнил! – искренне удивился Симай.
– По статистике, самолет – самый безопасный вид транспорта, – назидательно заметил Сыскарь. – Ты просто не в курсе.
– Можешь засунуть свою статистику куда подальше, – добродушно посоветовал кэдро мулеса. – Управлять этой хреновиной так, чтобы она не упала – чистое колдовство, памятью мамы клянусь. А колдовство требует великих сил и жертв. Нам ли не знать! Так что эти ребята, пилоты, заслужили каждый хлопок. Без базара.
Сыскарь хотел было объяснить другу-товарищу, что колдовство здесь ни при чем и самолет летит благодаря подъемной силе, которая, в свою очередь, возникает из-за скорости самолета и особой формы крыла, но вовремя прикусил язык. Симай мог и шутить, с него станется.
Он вышли из самолета, спустились по трапу. Уже стемнело. Только на западе еще не остыл закат, и цвет неба менялся от черного в зените к синему, прозрачно-зеленому и желто-оранжево-красному к окоему. Подошел автобус. Вместе с другими пассажирами они доехали до здания аэропорта. Через паспортный контроль вышли в зал прилета международных рейсов. Встречающих было немного, поэтому они сразу увидели своего нового знакомого – Кирилла Надеина. Невысокий, все в той же короткой черной куртке из кожзама, потертых джинсах и старых кедах, он шагнул им навстречу и улыбнулся:
– Привет, как долетели?
– Надо же какие люди, – удивился Сыскарь, пожимая ему руку. – Привет. Ты чего здесь?
– Ирина, небось, послала, – догадался Симай. – Здорово, боярин.
– Она, – сказал Кирилл. – Нет, бояр в роду не было. Казаки.
– Тоже неплохо! – обрадовался Симай. – А я – цыган.
– Я догадался. Только стеснялся спросить.
Они уже все втроем бодро шагали к выходу.
– Но не простой цыган, – поднял палец Симай, – а кэдро мулеса!
– Ух ты, – сказал Кирилл. – Это как?
– Сделанный мертвецом. Моя мать была таборной цыганкой, а отец – варколак, цыганский вампир, которому вынули кишки, отрубили голову, проткнули желудок железной иглой, вогнали в сердце осиновый кол, сожгли, развеяли пепел по ветру и тем успокоили навеки. Жизнь моя будет коротка, как коротка она у всех кэрдо мулеса, но живу я так ярко, красиво и весело, что один мой день равен пяти другим! – гордо оттарабанил Симай, и Сыскарь подумал, что охотник за нечистью принял парнишку в их непростую компанию. Иначе не стал бы представляться точно так же, как некогда представился ему. В дремучем подмосковном лесу летом одна тысяча семьсот двадцать второго года. Ну что ж, если подумать, годный парнишка. Не трус. И с Иркой у него, кажется, что-то замутилось.
– Вау, – сказал Кирилл. – Круто.
– Думаешь, я вру?! – бешено покосился на него черным глазом Симай.
– Думаю, с вами, ребята, не соскучишься.
– Правильно думаешь! – хохотнул Симай и хлопнул Кирилла по плечу.
Пока шли к машине, Кирилл подтвердил, что – да, это Ирина попросила их встретить.
– Не захотела нашего раненого одного оставлять, – закончил он. – А права водительские у меня есть.
– Так Леслав уже дома?
– Сегодня днем забрали, после обеда.
– Как он, что врач говорит?
– Нормально вроде. Врач говорит, вовремя мы его доставили, будет жить.
Сыскарь забрал у Кирилла ключи, сел за руль. Симай устроился рядом, Кирилл сзади. Пристегнулись. Сыскарь повернул ключ. Двигатель завелся сразу, как будто только и ждал этого.
– Чуть не забыл, –
