Да, ты подарил мне сову! Мне тогда было восемь! Ты помнишь, Маркус?! Ты помнишь!
Маркус не ответил сразу. Он всматривался в её лицо долго и напряженно, будто видел впервые или пытался воскресить в памяти полузабытый образ.
— Нова? — в его голосе сквозила мучительная неуверенность. — Ты... ты на самом деле здесь?
— Я настоящая, — она прижала его ладонь к своей щеке, ловя каждое движение его пальцев. — Это я, твоя сестра. Я пришла за тобой, слышишь? Я рядом.
Маркус медленно моргнул, и одинокая слеза проложила путь по его осунувшемуся лицу.
— Я думал... всё время думал, что ты там... что ты в беде...
— Со мной всё хорошо. И с тобой теперь тоже. Мы дома, Маркус. Мы в безопасности.
Он прикрыл веки, и его дыхание сбилось на судорожные, прерывистые всхлипы.
— Я так устал, — прошелестел он, почти теряя голос. — Господи, как же я устал...
— Я знаю, родной. Просто отдыхай. Теперь я никуда не уйду.
Пит бесшумно поднялся со стула. Он направился к выходу, стараясь не нарушить это хрупкое единение, но негромкий голос Новы заставил его замереть у самого порога.
— Пит.
Он обернулся.
— Спасибо, — произнесла она. Всего одно слово, но в нем сейчас уместилось всё, что было у нее на душе. Пит лишь понимающе кивнул и вышел в коридор.
Там, прислонившись плечом к холодной стене, он закрыл глаза и перевел дух. Сквозь закрытую дверь до него долетали обрывки тихих голосов, приглушенные рыдания и неразборчивый шепот.
Одно-единственное слово. «Сова». Начало долгого пути. Маркус не был потерян окончательно — он просто ушел слишком глубоко в себя, в ту пугающую даль, откуда нет возврата в одиночку. Но Нова сумела до него докричаться. Дотянуться через бездну.
Иногда это именно то, с чего всё начинается. Одно слово. Крохотный проблеск света. Едва заметная трещина в стене, которая казалась нерушимой. Начало.
***
Комната Пита. Вечер. На циферблате браслета замерло «двадцать ноль-ноль».
Китнисс сидела на койке, прижавшись спиной к холодной стене и плотно подтянув колени к груди. Её взгляд застыл на стене напротив, где тонкая трещина, извиваясь, сбегала от потолка и пряталась за массивным шкафом. Она изучила это изъян до мельчайших подробностей — слишком много бессонных часов было проведено за этим занятием.
Дверь тихо отворилась. Пит вошел бесшумно, мимоходом отметив её защитную, напряженную позу. Он опустился рядом, не нарушая границ, просто разделяя с ней пространство.
Тишина затянулась. Китнисс не знала, с чего начать, а он терпеливо ждал, давая ей время собраться с мыслями.
— Семь человек за семь секунд, — она подняла на него глаза. — Я видела. Ни тени колебания. Ни секунды на раздумья. Ты просто... действовал. Эффективно, профессионально. Словно отлаженный механизм.
Снова воцарилось молчание.
— Тебя это пугает во мне?
— Нет, — ответила она честно. — Не пугает. Скорее впечатляет. Если быть откровенной — даже восхищает. Но... — она запнулась, подыскивая верные слова. — Я не хочу становиться такой. Не хочу, чтобы убийство превратилось в нечто обыденное и легкое.
Пит опустил взгляд на свои руки — на шрамы, въевшиеся мозоли и свежие царапины.
— Это никогда не было легким, — негромко произнес он. — Ни разу. Каждый выстрел — это выбор. Каждое мгновение — это осознание того, что ты обрываешь чью-то жизнь.
— Но по тебе этого не скажешь.
— Потому что в разгаре боя нет места чувствам. Колебание несет гибель. Сомнение ведет к поражению. Сожаления приходят позже, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Когда ты оказываешься в безопасности. Когда знаешь, что твои люди живы. Но они приходят, Китнисс. Всегда.
— Ты помнишь их лица?
— Каждое, — ответил он без тени сомнения. — Всех, кого лишил жизни. В Капитолии, на вылазках, здесь… Я помню всех.
— Как ты с этим живешь?
Пит надолго замолчал, подбирая слова.
— Я задаю себе один вопрос: был ли у меня выбор? Мог ли я поступить иначе и при этом защитить тех, кто доверил мне свои жизни? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Почти всегда ответ — «нет». И тогда я принимаю это как данность. Не ищу оправданий, просто принимаю. Я убил, потому что ценой иного выбора стала бы гибель моих людей. С этим решением я способен жить дальше.
— А если однажды иной путь все же найдется?
— Тогда я выберу его, — просто пообещал он. — Я убиваю не ради удовольствия, а ради спасения тех, кто мне дорог. В этом — принципиальная разница.
Китнисс медленно кивнула, пропуская его слова через себя.
— Ты боишься стать бесчувственной, — негромко произнес Пит. — Боишься, что холод вытеснит всё живое. Знаешь, о чем это говорит?
— О чем?
— О том, что ты всё еще способна чувствовать, — он накрыл её ладонь своей. — Те, кто окончательно ожесточился, не тревожатся о потере эмпатии. Твой страх — доказательство того, что ты прежняя. Что ты всё еще человек.
Она крепче сжала его руку, чувствуя в ней свой единственный якорь, свою точку опоры в этом хаосе.
— Я сама выбрала этот путь, — прошептала она. — Эту войну, этих людей… тебя. Я знала, что руки будут в крови. Но знать и делать… — …это две разные бездны.
— Да.
В комнате воцарилась тишина. Тепло его руки возвращало ей чувство реальности.
— Мы сделали это, — нарушил молчание Пит. — Даровали свободу сотням людей. Сокрушили третий столп режима. Дорога на Капитолий теперь открыта.
— И какова цена?
— Рейк едва не погиб. Маркус сломлен. Смита ждет трибунал и казнь. Я убил семерых. Ты… — он осекся.
— Пятерых, — тихо закончила она. — Я вела счет. Пять жизней сегодня. Пять семей, которые так и не узнают правды. Пять свежих могил.
— Это страшная цена, — согласился он. — Но альтернатива обошлась бы нам куда дороже.
Китнисс закрыла глаза и устало склонила голову ему на плечо.
— Я так измучена, — едва слышно выдохнула она.
— Я знаю.
— Этой войной, бесконечными смертями, выбором между плохим и невыносимым…
— Знаю.
— Когда же наступит конец?
Пит осторожно обнял её, словно она была сделана из тончайшего стекла.
— Скоро. Койн утверждает, что остался последний рывок. Капитолий. Снова.
— Снова, — с горечью отозвалась она. —
