class="p1">— Ты всегда с уколом, — заметил Владимир.
— Потому что без укола ты не слушаешь, — ответила она.
Добрыня, глядя вдаль, пробормотал:
— Женщина в пути — к перемене. А какая — не скажу.
— Перемена уже есть, — сказал княжич. — Меня выслали.
— Не выслали, — ответил Добрыня. — Отправили. Есть разница.
— Разницы нет, когда за спиной Киев, — отрезал Владимир. — Там осталась честь.
Кира подошла ближе.
— Хочешь — вернёмся? — спросила она.
— Глупости, — резко сказал княжич. — Куда? Под ноги Ярополку?
— Тогда перестань жалеть себя, — сказала Кира.
Владимир резко повернулся.
— Я себя не жалею, — ответил он.
— Тогда кого? — спросила она.
Княжич стоял молча, не проронив ни слова — только сжимал ладонью бортик ладьи, как будто в этом деревянном упоре искал хоть каплю устойчивости. Доска под пальцами была ледяная, шершавая, вся пропитанная влагой — по ней ползли крупные капли, стягивая холод в кости. Кожа побелела, ногти впились в дерево, но он не отпускал, будто только так можно было удержаться на плаву, не дать себе дрогнуть.
Добрыня стоял рядом, глядел на Владимира, потом перевёл взгляд на гребцов. Кивнул коротко — тот жест, что сразу воспринимался как команда, и весла заскрипели чуть быстрее, ладья пошла живее. Мышцы у гребцов вздулись под полотняными рубахами, дыхание стало громче, чуть слаженнее. Их тени поднимались и опускались в едином ритме, как сердце, бьющееся где-то внутри тёмного, сырого корпуса.
Вода за кормой разбивалась на мелкие волны, стелилась по реке пеной. Ладья уходила дальше от берега, и чем дальше, тем сильнее казался холод, а туман плотнее обнимал весь мир вокруг.
— Ровней! Весла держи! Смотри, чтобы не перекосило! — крикнул он.
Послышался плеск, ладья качнулась.
— Там за поворотом ещё видно Киев? — спросил кто-то из дружинников.
— Уже нет, — ответил другой.
Кира посмотрела назад. Берег уходил, медленно, будто тянул за собой нить.
— Исчез, — сказала она.
— Пусть, — ответил Владимир. — Пусть исчезает.
— А ты думал, что тебе легко будет? — спросил Добрыня. — Новгород не Киев. Там не поклонятся. Там спорить будут.
— Пусть спорят, — сказал княжич. — Я не их отец.
— Но князь, — напомнил Добрыня.
— Князь, которого им спустили сверху, — сказал Владимир, горько усмехнувшись. — Они будут смотреть и шептать: рабичич.
— Пусть шепчут, — вмешалась Кира. — Главное, чтобы слушали, когда говоришь.
Княжич взглянул на неё.
— А если не будут? — спросил он.
— Тогда говори громче. Но не криком. Делом, — ответила она.
Добрыня хмыкнул.
— Она права, — сказал он. — Там ухо у людей хитрое. Силу они видели всякую, а вот разум уважают редко.
— Я не хочу быть умным, — сказал Владимир. — Я хочу быть живым.
— Для начала доплыви, — ответил Добрыня.
Ветер усилился, парус хлопнул. Гребцы заматерились, поправляя рёбра ладьи.
— Береги курс! — крикнул один. — Течение тянет!
— Пусть тянет, — сказал княжич. — Главное, чтобы не назад.
Кира стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:
— Когда мы плыли сюда в первый раз, ты всё время молчал.
— Тогда я не знал, куда, — ответил Владимир.
— А сейчас знаешь? — спросила она.
Княжич глянул на север, где туман ложился над рекой плотным поясом.
— Нет, — сказал он. — Но знаю, откуда. И этого достаточно.
Добрыня сплюнул за борт.
— Вот и ладно, — сказал он. — Знать, куда — это дело потом. Главное, не потерять, кто ты.
— А кто я, дядя? — спросил Владимир.
Добрыня посмотрел прямо.
— Пока не знаю, — ответил он. — Посмотрим, кем станешь.
Гребцы подхватили ритм, вода била под борт. Ладья шла ровно, уверенно.
Кира посмотрела на Владимира — лицо жёсткое, глаза прищурены.
— Тебе страшно? — спросила она тихо.
Княжич не сразу ответил.
— Нет, — сказал он наконец. — Только холодно.
Кира положила руку ему на плечо.
— Будет теплее, когда ветер переменится, — сказала она.
— А если не переменится? — спросил Владимир.
— Тогда согреем сами, — ответила она.
Княжич кивнул.
— Держись крепче, — сказал он вдруг. — Сейчас порог.
Вода впереди заволновалась, ладья качнулась, плеснула через край. Гребцы закричали, но держали ритм.
— Ещё раз! — крикнул Добрыня. — Держи нос!
Владимир резко схватил Киру за руку, пальцы у него были горячие, чуть дрожащие — не от страха, а от слишком крепкого напряжения. В этот момент ладья вдруг нырнула в волну, накренилась, пошла боком, потом плавно выровнялась, вода плеснула через борт, окатила сапоги ледяным привкусом. Всё смешалось — плеск, стук досок, рёв ветра, крики гребцов, тяжёлый запах сырого дерева и дыма.
Кира замерла, стиснула его ладонь, почувствовала, как трясётся тонкая кость у него под кожей. Потом ладья выровнялась, вошла в ровное течение, и мир вокруг стал чуть тише, чуть безопасней, будто сама река дала им на миг передышку.
— Видишь? — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух. — Мы плывём.
Княжич не сразу ответил, долго смотрел вперёд, туда, где туман уже съедал берег, где ни одной детали прошлого больше не было видно.
— Вижу, — сказал Владимир глухо. — Теперь назад не будет.
Кира только кивнула, глаза её были ясные, спокойные, как будто в этом не было ничего страшного.
— И хорошо, — ответила она, с трудом улыбнувшись.
Владимир сжал её руку крепче, не отпуская — даже когда ветер поднимал брызги, даже когда холод пробирал до костей. Ладья шла по течению, волны расступались, а река втягивала их в себя всё глубже, унося туда, где за густым туманом, где-то на краю чужой земли, начиналась их новая, другая жизнь.
Глава 33. Запах свободы и смолы
Ладья тяжело ударилась о скользкий настил пристани, будто чья-то сильная рука с досады и злости ударила по голым рёбрам, сдавив воздух. Влажная волна с тихим плеском прорвалась между неаккуратно сбитыми досками, взметнулась и, не щадя, окатила мутной водой сапоги. Волхов простирался перед ними — угрюмый, широкий, ещё не освободившийся до конца от зимнего плена: у самого берега застыли рваные клочья льда, в которых отражалось мутное утреннее небо.
Холодный, прожорливый воздух ворвался в лицо с настырством
