не проснулась, а я, резко подняв голову, продрал глаза. На непривычные звуки среди ночи я реагирую мгновенно, привычка выработалась. Все-таки на зоне всякое бывало, и приходилось быть начеку.
Мысленно ругая неизвестного абонента, глянул на часы — время три ночи. Какого рожна и кому там надо? Щас возьму трубку и отбрею хулигана.
— Алло! — недовольно пробурчал я, щурась от включенного ночника.
— Алло! Саныч?
— Ну? — соображал я, чей это такой знакомый голос.
— Это самое… Выручай.
По фирменному бурчанию я, наконец, понял, что звонит Баночкин, ему я номер оставил на всякий случай, ведь у меня там Мухтар живет, и связь должна быть всегда со мной на всякий пожарный. Неужели с псом что-то приключилось?
— Что случилось? — насторожился я.
— У нас убийство, Кулебякин сказал тебе звонить, машина за тобой уже поехала.
Я с некоторым облегчением выдохнул — всего лишь убийство, а пёс в порядке.
— Вообще-то я на больничном, — в доказательство я махнул перед телефонной трубкой гипсом, будто Баночкин мог видеть через телефонный провод.
— Я знаю, но Мухтарку нужно срочно задействовать, это самое… Сам понимаешь, без тебя он не работает.
— Конечно, не работает, — с некоторой важностью подчеркнул я. — Это только мой напарник. Меня и Серого лишь слушается. А чего такого грандиозного произошло?
Убийства, на самом деле, в любом советском городке — не такая уж и редкость. Конечно, уровень преступности пониже, чем в двадцать первом веке, но всё же преступления никто не отменял. В том числе особо тяжкие. В нашем городке это были, по большей части, так называемые бытовые убийства. Где-то что-то не поделили по пьянке, слово за слово — и за нож. Случались и кухонные убийства, когда муж жену или жена мужа пырнули. Такие преступления заведомо, как принято назвать, были «светлые». Все фигуранты известны, никого ловить и искать не надо, да и раскрывать тоже. Преступление считалось раскрытым, как только виновника доставляли в ГОВД. Но, судя по взволнованному голосу дежурного, сейчас совсем не тот случай.
А тем более, раз Кулебякин на работе — подняли начальника, получается, а по пустякам Петр Петрович ночью в отдел не поедет. Я медленно трезвел ото сна и готовился вникать.
— Ларионова знаешь? — спросил тем временем Баночкин.
— Это который в КПЗ постовой? — напряг я брови, помогая мозгам.
— Нет, это который Макар Ефимович, наша местная знаменитость.
— Не знаю, — честно ответил я. — И что же он натворил?
— Дак не он. Убили его. Преступление темное, труп криминальный. Прокурора я поднял, в область отзвонился, сейчас еще ответственный от главка приедет, — Баночкин тяжко вздохнул: — В общем, все шишки собираются на место происшествия выезжать, и ты с Мухтаром готовься. Ты ведь одной рукой сможешь поводок держать? Да?
А что тут спрашивать — вопросы уже явно превратились в риторические.
— Могу вообще без рук, зубами, — хмыкнул я. — Ладно… всё, иду.
За открытым окном послышалось характерное урчание двигателя УАЗа и скрип тормозов. Оперативно за мной приехали, прямо на всех парах мчались, что ли — со сна даже это казалось мне не заслугой ребят, а будто бы виной. Ладно. Съезжу. Надо так надо… Да и Мухтарчик засиделся. Давненько не работал, поеду обрадую его.
Быстренько натянул штаны и футболку — одеваться с одной рукой я уже приноровился, и даже ботинки шнуровал, хоть это и сложнее.
Написал Асе записку, что на работу вызвали, прицепил листочек на холодильник кусочком изоленты и покинул квартиру, заперев дверь.
В машине уже собралась дежурная оперативная группа: сонный Загоруйко, преувеличенно бодрый инспектор уголовного розыска Гужевой и молоденькая судмедэксперт Леночка. Видимо, отпуск ее кончился, и теперь заведующая больше не будет выезжать на места преступлений.
— Привет труженикам невидимого фронта, — позевывая, я уселся на заднее сиденье и подпихнул чемодан криминалиста.
Леночке уступили переднее сиденье — самое козырное место в УАЗике, не так трясет и на кочках не надо упираться руками в потолок (только там есть ручка специальная на панели) или обжиматься с криминалистическим чемоданом и милиционерами.
Присутствующие вяло поздоровались. Всех их выдернули из теплых постелей. В это время в небольших отделах и отделениях, ввиду малочисленности милицейских кадров и не столь большого числа ночных преступлений, допускалось дежурить, что называется, на дому. Если нет происшествий — можно идти и спать, разве что быть на связи. Ночевали на работе следаки и оперативники, потому что для них всегда находились даже ночью дела, а вот кинолог и криминалист — те далеко не на каждое преступление выезжали. Обслуживали только те, где действительно могли пригодиться их специальные знания. Оно и понятно, оперативников и следаков — хоть жуй, а эксперт и кинолог, в лучшем случае, по одному на отдел. А то и вовсе нет таких должностей в штате, и случись что — надо вызывать помощь из области или соседнего района.
— Ну чего там приключилось? — оживил я сонное царство. — Знает кто-нибудь?
— Потерпевший Макар Ефимович, — начал будто зачитывать сухую сводку Загоруйко. — Убит у себя на квартире. Другой информации нет.
Валя до сих пор считал меня внедренным агентом и относился ко мне с особым уважением. Хотя, если бы он считал меня простым кинологом, то, скорее всего, так же был бы вежлив и учтив. Я не стал развенчивать свою легенду, памятуя, как он мне пригодился, когда я искал Кукловода. Когда отдавал приказы и распоряжения эксперту чуть ли не на правах начальника ГОВД. Удобно и эффективно иметь своего прикормленного криминалиста. А вдруг он еще пригодится, вдруг снова в бега ударюсь? Тьфу-тьфу…
— Макар Ефимович — это который Ларионов? — хмыкнул я, еще не понимая, почему его все знают, а я нет.
Кто же он такой? Но спрашивать об этом пока не стал, всё-таки это может выглядеть странно. Ведь в какой-то степени я и есть агент, только из другого времени, и не чаю узнать, кто меня внедрил. Будем надеяться, что дотошный и скрупулезный Валентин сейчас выложит кусок его биографии. Но Загоруйко лишь кивнул.
— Он самый… Человек-эпоха… Я, можно сказать, вырос на его трудах.
Яснее не стало, но ничего, на месте разберемся. УАЗик покачивался и полз по двору, выруливая на асфальт. Мы заехали в ГОВД, и я взял Мухтара.
— Р-работа, Р-абота! — проговорил я, когда подошел к вольеру.
Думал разбудить его этим,
