что не поверю что не другого способа даже для тебя.
— В бою правильно… — выдыхает Грандбомж.
— Может быть, да только бой уже прошел, — я отворачиваюсь и иду искать оброненное зеркало. А еще куда-то посреди боя я воткнул эфирный меч. Его тоже надо прихватить, а то Цезарь там на днях издаст приказ о льготах для иностранцев, надо бы его поощрить.
Кровавый щуп Грандбомжа подхватывает с земли зеркало и протягивает мне.
— Убей… убей…– Грандбомж, зараза, уже ползет за мной и хрипит. Одна и та же фраза, как заевшая пластинка.
Я молча беру зеркало, в то время как другой кровавый щуп подает мне эфирный меч Цезаря.
— Убей…– Грандбомж с земли умоляюще заглядывает мне в лицо.
Оборачиваюсь к Беру, который как окунь выпучил на нас глаза.
— Полетели, кузен.
Он только кивает — и мы взлетаем, расправив крылья. Высота, рывок, вперёд. Над крышами, над деревьями — курс на Центральную площадь.
Но не успеваем как следует оторваться, как за спиной — хлопок, всплеск кровавой магии. Оборачиваюсь и чертыхаюсь.
— Вот же привязался!
Лохматый Грандбомж летит за нами. Из спины у него, как у мутанта, вырастают крылья — алые, глянцевые, пульсирующие, как будто сами состоят из текущей крови. Взмывает вверх, шатается на ветру. Сил у него ни хрена нет, но помереть от истощения он почему-то не способен. Видимо, его организм на автомате выкачивает ману из окружающей среды.
Снижаемся. Определяю точку посадки — краешек площади, где уже видны белокрылые гвардейцы. Форма — цвета дома Димиреля. Там и Габриэлла, и Ангел. Они в боевом режиме организуют оборону против застрявшего в роще Спрута.
Приземлившись первым, тут же командую:
— Лорд Ангел, со зверем лучше не сражайтесь вплотную. Только сдерживайте Спрута громобоями и эвакуируйте жителей.
Габриэлла, радостно улыбнувшись, откликается сразу:
— Да! Так и делаем, Ваше Величество!
За моей спиной раздается тяжёлый шлёпок. Все разворачиваются на звук. Грандбомж, бледный как смерть, едва стоит. Покачивая алыми кровяными крыльями, он трясет меня за край рубашки и стонет:
— Убей… прошу…
Габриэлла и Ангел одновременно округляют глаза и, кажется, пугаются.
— У него кровавые крылья⁈ — восклицает Ангел.
— Да прицепился один бродяга, — отвечаю раздраженно. — Всё просит, чтоб я его убил. Назойливый тип.
— Нет, король Данила — хмурится Габриэлла. — Это не обычный бродяга. Это же…
— Не делай поспешных выводов, Габри, — одергивает Ангел сестру. — Возможно, всего лишь подражатель.
Златокрылая леди бросает взгляд на ближайшего гвардейца:
— Просканируй его. Быстро.
Тот послушно сосредотачивает взгляд на Грандбомже и тут же бледнеет. Вся кровь от лица отхлынула. Гвардеец отступает на шаг, шепчет:
— Миледи, это Грандмастер крови…
— Это никакой не подражатель, — Габриэлла поворачивается ко мне. — Почему это существо просит тебя убить его, король Данила?
Пожимаю плечами. Всё просто:
— Без понятия. Сначала я ему накостылял, а теперь он просит убить его.
— Ты победил Принца Кровавой Луны⁈ — спрашивает Ангел. Говорит с таким выражением, будто я только что убил мифического дракона. А Габриэлла вообще нижнюю челюсть уронила, что совсем не красит леди.
Я поворачиваюсь к лохматому Грандбомжу:
— Так ты — принц?
Он не отвечает. Только снова хрипит:
— Убей…
— Что ты залаял, — бросаю я устало. — У меня, между прочим, теневой Спрут по городу ползает… Кстати, хм. Вот ты сейчас этого Спрута своими щупальцами схватишь — я тогда, может, и подумаю тебя убивать.
— Убьешь? — Грандбомж, счастливый как ребенок, тут же крутит головой в поисках Спрута.
Глава 14
Дворец Цезаря на Палатинском холме, Рим
Цезарь стоит у высокого, уходящего к самому потолку окна. Сквозь стекло в зал льётся густой, вязкий золотистый свет заката.
— Ну? — произносит он, не оборачиваясь. — Что с приказом по льготам?
Только что вошедший советник переминается с ноги на ногу, словно пол под ним внезапно стал слишком горячим, и при этом он нервно перебирает пальцами край папки с бумагами.
— Приказ издан еще утром, Ваше Императорское Величество, — докладывает он.
Цезарь поворачивает голову на пол-оборота.
— И где тогда мой меч? — в голосе уже звенит раздражение. — Я проверял оружейную только что! Футляр под эфирный меч пуст!
Советник моргает, явно не понимая, о чём идёт речь, и на глазах бледнеет, будто из него выкачали всю кровь.
— Меч?.. Простите… я… не понимаю…
— Что сказали иностранцы насчёт льгот? — резко перебивает его Цезарь, сужая глаза.
— Ничего. Они же не знают, — отвечает тот, и в голосе звучит робкая попытка оправдаться.
— Как это — не знают? — Цезарь разворачивается полностью, и теперь его взгляд буквально прожигает собеседника. — Вы сообщили Филиновым о том, что их винодельни теперь могут получать налоговые льготы?
— Нет, конечно, — торопливо замотал головой советник, едва не выронив из рук бумаги. — А вдруг они воспользуются этими льготами? Тогда казна получит меньше денег…
Цезарь резко подаётся вперёд, голос взрывается гневом, словно разряд грома обрушился прямо в зале:
— Ты дебил⁈ А нахрена, по-твоему, я подписывал этот приказ, если не хотел, чтобы он дошёл до иноземцев⁈ Немедленно сообщи Филиновым, что их Ланг освобождён от поборов… вернее, от налогов в казну. Сию же минуту! Пошёл! Иначе казню!
Советник кивает и почти бегом вылетает из зала, оставляя за собой лишь эхо торопливых шагов, гулко разносящееся по мраморным сводам.
* * *
Поместье Вещих-Филиновых, Москва
Гришка явился в гости к Вещим-Филиновым с вполне определённым намерением — он рассчитывал застать хозяина дома, пожать руку, сказать несколько тёплых слов да обнять своего друга. В гостиной его встретила Камила, сидевшая за небольшим столиком с чашкой чая. Лёгкий пар от напитка тонкой струйкой поднимался кверху, а сама она, как всегда, выглядела безупречно. Брюнетка не просто сохранила, а словно приумножила свою красоту со школьных лет — те же чёткие черты лица, та же плавная и гармоничная линия плеч и та же элегантная, слегка насмешливая улыбка, способная вызвать в сердце казаха обжигающе-острую истому. Однако Гришка был человеком твёрдых принципов и крепких устоев. Он не только не позволял себе ни малейшей вольности, но и старался поменьше глазеть на «королеву школы». Данила был для него не просто лучшим другом, а человеком, с которым его связывали годы доверия и общих дел, и, хотя ревнивцем
