резко ударился о шкуру, отчего по зубам стукнуло больно, слёзы сами навернулись на глаза.
— Спи… — прошептала она бессвязно, хотя обращалась не к сыну, а будто к самой себе. — Спи уже… да что ж…
Она сжала кулаки до хруста, ногти больно врезались в ладони, оставляя короткие, острые полоски на коже. Кровь стучала в висках, как барабан.
«О чём ты думала?», — этот вопрос вспыхнул внутри неожиданно ярко, перекрывая даже глухой гул ветра.
Судорожный вдох вырвался сам собой. Мех под лицом отдавал терпким, едким запахом: старая, подсохшая кровь, солёный пот, чуть влажный холод — всё это врезалось в сознание, как неумолимый отпечаток. Запах прижимал к земле, не давал уйти в себя окончательно, держал на границе между прошлым и настоящим, не давая забыться даже на миг.
«Что… любовь сильнее обычая? Смешная. Глупая. Думала, ты у него одна? Думала, он вспомнит, как смотрел на тебя тогда, в Новгороде, — и этого хватит?», — голос внутри звучал жёстко, почти насмешливо, будто говорила не она сама, а кто-то чужой, но слишком хорошо знающий её слабые места.
Губы задрожали, волна жара прокатилась по лицу. Она уткнулась в мех ещё сильнее, вжимаясь до боли, словно могла спрятать голос в густоте шерсти, как в темноте, и тем самым остановить мысли.
«Ты не жена. Ты — первая. Просто первая. А первая — это удобная. Полезная вещь».
Слова жгли, как соль на ране. Она тряхнула головой, коротко, резко — будто хотела вытрясти эту мысль из себя, выбить, как сор из ковра. Но она только плотнее въелась, потемнела, стала гуще и липче дыма, который висел в воздухе после тухлой лучины.
В этот момент порыв ветра снаружи врезался в стену шатра, ткань качнулась, затрещала натянутыми верёвками. Где-то рядом, за тонкой перегородкой, Братислав во сне тихо дёрнул рукой, зашевелился, будто что-то почувствовал. Кира отозвалась сразу, без раздумий, подползла ближе, осторожно, почти на четвереньках, едва касаясь прохладной ладонью его одеяла.
— Тихо… всё хорошо…
Снаружи раздался скрипучий, тяжёлый шаг — хруст снега, будто кто-то нарочно давил каблуком по корке льда. Чей-то силуэт замер совсем рядом, тень легла косо на стену шатра. Кира резко подняла голову, волосы прилипли ко лбу, дыхание сорвалось, оборвалось, будто кто-то сдавил горло изнутри.
Тишина сразу стала глухой, вязкой. Каждый звук слышался остро, болезненно: где-то за холстом поскрипывала упряжь, ветер выл между костыльками, а сердце стучало слишком громко, заглушая всё остальное. Она замерла, не смея даже шевельнуться, словно тело само понимало — лишний звук, и дверь в шатёр распахнётся.
Дыхание стало коротким, прерывистым. Кира медленно скользнула взглядом к входу — полог был опущен, но тряпка качнулась, когда снаружи ветер попытался сорвать её. Задышалось тяжело, будто воздух сгустился, как мед.
— Кира? — тихий голос Владимира, заглушённый полотном. — Ты не спишь?
Она закрыла глаза. Ладонь сама легла на рот, будто удерживая крик.
— Кира… я… можно я зайду? Просто… пару слов. Я не буду долго. Ты не… не закрывайся так сразу.
Холод начал подниматься снизу, тонкой полосой, будто ледяная вода просочилась под кожу — от живота вверх, до самой груди. Сердце будто провалилось куда-то глубоко, а всё тело стало медленным, неуклюжим.
Кира встала осторожно, будто каждое движение могло потревожить не гостя, а хищника, притаившегося у самого порога. Ступни скользнули по войлочному настилу, он зашуршал под тяжестью, но она сдержала дыхание, не позволяя себе выдохнуть громко.
Пальцы нащупали край шкуры, которая отделяла её угол, и откинули его в сторону — медленно, как будто трогала горячий, опасный предмет. Мех смялся, выпустил наружу ещё одну волну тяжёлого запаха. За шкурой всё казалось прежним, но темнее, теснее, и ветер, просочившись сквозь щели, сразу ударил в лицо сыростью и чужим страхом.
— Что?
Владимир протиснулся внутрь, придерживая полог рукой, чтобы не зацепить плечом натянутую ткань. Он был весь в снегу — белые крупинки налипли на воротник, подтаяли на щеках. Голова чуть склонена вперёд, будто ожидал, что вот-вот стукнется лбом о низкую перекладину.
Он огляделся быстро, взгляд бегал по теням, задержался на Кире. В лице его проступила тревога, не та, что бывает после долгой дороги, когда усталость тянет вниз плечи, а другая — растерянная, будто он увидел то, к чему не был готов. Челюсть подрагивала, губы были стянуты в тонкую линию, словно он пытался что-то сказать, но слова никак не складывались.
Снег с его сапог уже растаял, тёмные следы потянулись по ковру. Владимир стоял в проходе, всё ещё не решаясь сделать шаг дальше, будто ждал разрешения войти по-настоящему.
— Я… — он провёл рукой по шнуру на вороте, — я слышал, что ты не спишь. Я думал, мы… ну… что мы можем поговорить.
— О чём?
— Ну… — он переминался, — про всё это. Ты же… я вижу, что ты злишься.
— Я не злюсь.
— Да врёшь ты, — выдохнул он, но без злости. — Ты даже не смотришь на меня.
— Я не злюсь, — повторила она. — Я просто… устала.
— После такого… да кто бы не устал, — он кивнул, — но ты хоть скажи что-то. Нормально скажи. Не так, как там… при всех.
Кира качнула головой.
— А как «нормально», Владимир? Ты скажи. Чтобы я знала.
— Да я не… не знаю я. Просто скажи честно, что думаешь. Хоть раз. Без этого твоего… — он взмахнул рукой, — холодного тона.
— Хорошо. Думаю, что мне просто больно было.
— Так скажи! Скажи мне это, а не стой как… — он осёкся, — как будто я камень какой-то.
Кира отвернулась.
— Ты хотел две жены. Ты взял. Что тебе ещё от меня надо?
— Я не «две жены» хотел! — он резко шагнул ближе, но остановился, увидев её испуг. — Да не так это было. Я думал… я думал, ты поймёшь.
— Поняла, — она пожала плечами. — Уже.
— Нет, ты… — он запнулся, — ты не так поняла! Я же… я хотел… чтобы…
— Чтоб что?
— Чтобы ты осталась для меня… ну… важной, что ли. Чтоб… — он усмехнулся растерянно, — чтоб ты не думала, что тебя можно отодвинуть.
— Владимир… — она потерла висок, — ты сам это сделал.
— Да нет! — он вскинулся. — Я не тебя отодвинул. Я
