он сейчас? Забылся ли в пьяном угаре где-нибудь в темном углу, отмечая триумф? Или так же, как и она, вглядывается в очертания нового мира, задаваясь вопросом: за это ли они проливали кровь?
Она думала о Прим, о матери. Живы ли они? Вести из Тринадцатого доходили лишь жалкими обрывками — Койн железной хваткой держала под контролем все каналы связи. Разумеется, иначе и быть не могло.
Вспомнила о Финнике: он лежал всего в трех палатах отсюда. Без ноги, искалеченный, но живой. С ним была Энни. Хоть один островок света в этом океане мрака.
Думала о Гейле. Он где-то там, в лабиринтах города, координирует зачистку или выполняет иные приказы. Они не проронили ни слова с того момента, как переступили порог дворца. Возможно, их общение на этом и закончится. Некоторые связи обрываются не грохотом взрыва, а удушающей тишиной.
И, конечно, она думала о Пите.
О том, что предстанет перед его взором, когда пелена забвения спадет. Что она сможет ему рассказать? Как найти слова, чтобы объяснить: война официально окончена, но истинный мир так и не наступил? Что Сноу гниет в камере, но его место на троне уже занято Койн. Что их победа подозрительно напоминает поражение.
Пит пошевелился.
Движение было едва уловимым — дрогнули пальцы, чуть качнулась голова. Китнисс замерла, боясь неосторожным вздохом спугнуть это хрупкое возвращение. Его губы шевелились, беззвучно складываясь в слова, которым еще только предстояло родиться.
Она склонилась к самому его лицу, ловя каждое движение. Одно-единственное слово сорвалось с его губ — скорее выдох, чем звук, едва различимый шелест: — …дома…
Китнисс зажмурилась. По щеке скатилась обжигающая капля, и она не сразу осознала, что это слезы.
Дома.
Там, в вязкой черноте своего сна, в глубинах сознания, из которых он мучительно пробивался к свету, он думал о доме.
— Да, — прошептала она в ответ. — Мы найдем дом. Обязательно. Вместе. Я обещаю тебе.
Джоанна подошла ближе и молча положила руку ей на плечо.
— Он что-то произнес?
— Дома. Он сказал: «Дома».
Джоанна промолчала, лишь на мгновение прислонилась головой к её плечу — просто так, чтобы разделить тяжесть момента. Трое выживших. Двое — в реальности, один — на самом её пороге. Но они были едины.
— Он придет в себя, — уверенно произнесла Джоанна. — Совсем скоро. Может, завтра, может, через пару дней. Но он вернется.
— Я знаю. — И тогда мы со всем разберемся. С Койн, с её Играми, со всем этим прогнившим миром.
***
За окном продолжал пробуждаться Капитолий.
Городские улицы наполнялись людьми: одни спешили праздновать падение тирана, другие — укрыться в тенях, надеясь на забвение. Третьи же выходили мстить — за семьдесят пять лет кровавой жатвы Голодных игр, за каждую жизнь, принесенную в жертву арене.
В глубине кабинетов Альма Койн уже диктовала новые приказы. Где-то спешно формировались Трибуналы, а первые жители Капитолия уже замерли у кирпичных стен в ожидании «справедливости» — или того, что новая власть решила так называть.
Война официально завершилась. Но именно сейчас начиналось самое сложное испытание.
Нужно было осознать, ради чего на самом деле проливалась кровь. И, что еще важнее — удержать этот новый мир от превращения в то самое чудовище, против которого они восстали.
Пит не пришел в себя в тот день. И на следующий — тоже.
Глава 55
Капитолий был объят пожаром.
Но то не было буйство стихии — открытое пламя укротили еще три дня назад, когда последние очаги сопротивления миротворцев захлебнулись под натиском повстанческой армии. Капитолий горел иначе: он тлел изнутри, пожираемый невидимым огнем страха и неопределенности. Это ментальное пламя стелилось по улицам и площадям медленнее настоящего пожара, но действовало столь же неумолимо.
Китнисс шла по проспекту Согласия, и город казался ей чужим.
Всего несколько месяцев назад — по ощущениям, целую вечность — она видела этот проспект залитым ослепительным светом, кишащим толпами людей в невероятных нарядах, пьяным от роскоши и чувства безнаказанности. Тогда Капитолий представлялся ей квинтэссенцией всего порочного в этом мире: блестящим, самодовольным и бесконечно жестоким в своем равнодушии.
Теперь лик проспекта исказился.
Витрины магазинов зияли пустотой, но они не были разбиты — их вычистили с пугающей аккуратностью. Повстанцы из беднейших дистриктов, никогда прежде не видевшие подобного изобилия, действовали методично: сначала реквизировали провизию, затем одежду, а после — всё, что представляло хоть какую-то ценность. То была логика голода, помноженная на десятилетия накопленной ненависти.
Фонтан в центре площади — некогда венчанный золотыми русалками и триумфальными струями воды — замер. Кто-то обезглавил статуи, и теперь из изувеченных торсов сиротливо торчали обрубки труб. На постаменте алела надпись, нанесенная размашистыми мазками: «ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ».
Китнисс остановилась, всматриваясь в неровные, злые буквы. Их выводил тот, кто слишком долго ждал этого мига.
Игры окончены.
Но так ли это на самом деле?
Она бросила взгляд на свое сопровождение — двоих бойцов Тринадцатого дистрикта, приставленных к ней Койн «в целях безопасности». Официально они защищали Сойку-пересмешницу от возможных приспешников павшего режима. Неофициально — и Китнисс осознавала это всё отчетливее — они надзирали за ней, фиксируя каждый её жест.
Три дня великой победы. Три дня новой эры. И уже — конвой.
Она свернула в боковой переулок, где шрамы войны были менее заметны. Здесь теснились обычные многоэтажки — не дворцы элиты, а жилища тех, кто обеспечивал функционирование капитолийского блеска: поваров, техников, водителей и уборщиков. Эти люди тоже носили кричащие парики и меняли пигментацию кожи, но делали это не от пресыщенности, а ради выживания — так было принято, так было безопаснее.
Теперь эти люди затаились.
Китнисс замечала их в проемах окон — мимолетные тени, судорожно задергиваемые занавески. Она слышала, как обрывались разговоры при её приближении, и кожей чувствовала страх — густой, почти физически ощутимый.
Они боялись её.
Они трепетали перед Сойкой-пересмешницей — символом мятежа, чье лицо теперь взирало на них с каждого агитационного плаката. Ирония судьбы была беспощадной: семьдесят пять лет жители Капитолия рукоплескали, глядя, как дети дистриктов терзают друг друга на арене. Теперь эти дети выросли и пришли за долгами. Аплодисменты смолкли.
Китнисс пыталась нащупать в своей душе верное чувство. Справедливость? Жажда мести?
Нет. Там была лишь пустота.
Резкий, надрывный крик оборвал нить её раздумий.
Впереди, в тени узкого переулка, беснующаяся толпа взяла кого-то в плотное кольцо. Китнисс узнала нашивки Восьмого дистрикта — ткачи и портные, чей дом
