трава.
Китнисс промолчала. В её памяти всплыли леса вокруг Двенадцатого дистрикта. Прим видела, как они полыхали, когда её увозили на ховеркрафте — бескрайнее море огня. Дом, который перестал существовать.
— Что теперь? — спросила Джоанна.
Тот же вопрос терзал Китнисс с самой минуты выхода из дворца.
— Теперь… — Китнисс мучительно подбирала слова. — Суд над Сноу. Формирование правительства. Разборки с Койн и её амбициями. Придется разгребать всё это.
— И символические Игры.
— Да. И это в первую очередь.
Джоанна издала короткий смешок.
— Звучит как обыденный список дел: постирать, погладить, низложить тирана, предотвратить новую резню.
— Что-то в этом роде.
— Ну, по крайней мере, скучать нам не придется.
На губах Китнисс на мгновение промелькнула тень улыбки. Почти настоящей.
— Ты думаешь о доме? — спросила Джоанна.
Вопрос застал Китнисс врасплох.
— О каком доме ты говоришь?
— О любом. О том месте, куда ты направишься, когда всё это кончится. По-настоящему, бесповоротно кончится.
Китнисс задумалась, перебирая в памяти обломки прошлого. Двенадцатый дистрикт превращен в пепелище. Деревня Победителей — лишь ряд пустых глазниц мертвых окон. Тринадцатый — холодный бетонный бункер, залитый бездушным светом ламп. Нигде не осталось ничего, что можно было бы согреть словом «дом».
— Не знаю, — ответила она глухо. — У меня больше нет дома.
— У меня тоже.
Джоанна произнесла это буднично, без тени жалости к себе — просто констатировала факт.
— Седьмой давно перестал быть для меня пристанищем. Там некому меня встречать. Все, кого я когда-то любила, лежат в земле. Сноу позаботился об этом.
Она сделала паузу, глядя в пустоту перед собой.
— А может, в этом есть свой смысл. Нет привязанностей — нет и боли. Ты вольна идти на все четыре стороны.
— Или строить нечто новое.
Джоанна резко повернула голову.
— Строить?
— Дом — это ведь не географическая точка, — Китнисс сама удивилась той ясности, с которой пришли эти слова. — Это люди. Те, кто идет с тобой плечом к плечу.
Она обернулась к койке. Взгляд её смягчился, скользнув по бледному лицу Пита, по его сомкнутым векам и вздымающейся в такт дыханию груди.
— Мой дом — здесь.
Джоанна проследила за её взглядом. Молчание затянулось.
— Возможно, в твоих словах есть правда, — наконец произнесла она. — Возможно, дом — это просто там, где тебя всё еще ждут.
— В таком случае, у тебя он тоже есть.
Джоанна иронично вскинула бровь:
— И где же?
— Тоже здесь, — Китнисс обвела рукой палату, задержав жест на Пите и на себе самой. — С нами. Если ты, конечно, этого хочешь.
Наступила пауза — длинная, густая, почти осязаемая. Джоанна не ответила. Она поспешно отвернулась к окну, но Китнисс успела заметить, как судорожно она сглотнула и как едва заметно дрогнули её плечи.
— Ладно, — выдохнула Джоанна спустя вечность. Её голос звучал хрипло. — Ладно. Поживем — увидим.
Это было согласие. На языке Джоанны Мейсон это было безоговорочное «да».
Они стояли у окна — две женщины, созерцающие рождение нового мира. За их спинами спал Пит. Раненый, но живой. Впереди простиралась пугающая неизвестность: Койн с её опасными амбициями, предстоящий суд и Панем, который предстояло кропотливо собирать из осколков.
Но они были вместе. И это было началом. Не сказочным финалом, не абсолютной победой. Просто — началом новой главы.
***
Китнисс вернулась к постели.
Она опустилась на край койки — туда, где ткань уже протерлась от её бесконечного бдения. Привычным движением, ставшим почти священным ритуалом, она вновь взяла ладонь Пита в свою.
Джоанна осталась у окна. Её взгляд был прикован к городу, к суетящимся внизу людям и к алым флагам, что теперь венчали каждое здание. Полотнища с эмблемой Сойки-пересмешницы гордо развевались на ветру — неоспоримый символ триумфа. Или знак новой диктатуры. Смотря с какой стороны взглянуть.
— Я думаю о прошлом, — негромко произнесла Китнисс, обращаясь скорее к тишине палаты. — О Голодных играх. О Квартальной бойне. О войне.
Джоанна не обернулась, но по её застывшему силуэту было ясно: она ловит каждое слово.
— О том мальчике с хлебом, который спас меня от голодной смерти, когда мне было одиннадцать. Он ведь даже не знал меня тогда. Просто протянул хлеб — и вся моя жизнь потекла по другому руслу.
Китнисс вглядывалась в лицо Пита. Сейчас оно казалось умиротворенным, будто за плотно сомкнутыми веками он видел что-то светлое и доброе.
— И о мужчине, который нашел в себе силы сокрушить программу, только чтобы не причинить мне вреда. Всего несколько часов назад. Я уже потеряла счет времени…
Она крепче сжала его пальцы.
— Один и тот же человек. Несмотря на всё, что они с ним сотворили. Несмотря на тот яд, что они вливали в его разум. Его суть осталась нетронутой. Он остался собой.
В палате слышалось лишь мерное гудение мониторов. Откуда-то издалека доносились отголоски празднества — а может, и новых беспорядков; в этом безумном мире одно было неотделимо от другого.
— Я не знаю, что готовит нам завтрашний день.
Китнисс говорила вслух уже не для себя и не для Джоанны. Она обращалась к нему — к человеку, который, быть может, слышал её сквозь толщу своего забытья.
— Я не знаю, каким станет обновленный Панем. Не знаю, на что решится Коин. И не знаю, сумеем ли мы остановить эту новую резню — эти проклятые «символические Игры» для капитолийских детей.
Она сделала паузу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Сноу предостерегал меня. Я отказывалась верить, считая это его последним коварством. Теперь же я ни в чем не уверена.
За окном раздался резкий хлопок. Праздничный фейерверк или случайный выстрел? Грань между ними окончательно стерлась.
Прошел час, а может, и два. Время в стенах палаты текло причудливо: оно то застывало в неподвижности, то неслось вскачь, не оставляя ориентиров.
Джоанна принесла еще кофе. Затем — одеяла, заметив, что Китнисс начала бить мелкая дрожь. В конце концов она просто опустилась рядом и погрузилась в молчание. Порой тишина — это самое ценное, что один человек может подарить другому.
За окном простирался Капитолий. Новый день лениво полз над крышами, заливая улицы бледным, неживым светом зимнего солнца. Это был первый полный день в мире, где больше не было Сноу. Первый день эпохи Койн.
Китнисс невольно вспомнила о Хеймитче. Где
