был практически стерт с лица земли ковровыми бомбардировками. Их было около десяти человек; они били лежащего на земле мужчину — молча, методично, с той ледяной яростью, что копится десятилетиями.
Китнисс сорвалась на бег.
Охранники бросились следом, выкрикивая предостережения, но она не слушала. Расталкивая людей, она ворвалась в круг и перехватила чью-то руку, уже занесенную для очередного удара.
Жертва была стара. Мужчине на вид было за шестьдесят, хотя под коркой крови и грязи возраст угадывался с трудом. На нем висели лохмотья некогда роскошного костюма, теперь превратившегося в бурое от пыли тряпье. Седые волосы, когда-то уложенные в причудливую капитолийскую прическу, позорно торчали в стороны, слипшись от ран. Он даже не пытался защищаться — просто лежал, свернувшись калачиком, и бессильно прикрывал голову ладонями.
— Что вы творите? — голос Китнисс полоснул по воздуху, прозвучав неожиданно властно.
Толпа дрогнула и расступилась, узнавая её лицо. Кто-то поспешно отвел глаза, но другие продолжали смотреть на неё в упор, не скрывая вызова.
— Это распорядитель, — выплюнул один из повстанцев, рослый мужчина, чье лицо было обезображено страшным ожогом. Шрам, багровый след бомбежки, тянулся от самого виска до подбородка. — Шестьдесят седьмые Игры. Моя сестра была там.
Китнисс взглянула на человека у своих ног. Распорядитель. Один из тех архитекторов смерти, кто выстраивал рейтинги на крови, решал, чей уход будет достаточно эффектным для вечернего эфира, и превращал агонию детей в зрелищное шоу.
— Его должен судить закон, — произнесла она.
— Закон? — мужчина с ожогом шагнул к ней. Его голос вибрировал от едва сдерживаемого гнева. — Моей сестре едва исполнилось четырнадцать. Она двое суток умирала в муках от яда, который этот выродок выпустил на арену. А камеры в это время ловили каждый её вздох крупным планом.
Китнисс замерла. Что она могла возразить? Сказать, что ей ведома эта боль? Напомнить, что она сама дважды прошла через ад Арены? Что её собственная сестра уцелела лишь по нелепой случайности, а сама она каждую ночь кричит во сне, видя призраков убитых друзей? Всё это было истиной. И ничто из этого не могло стать оправданием.
— Он заслуживает смерти, — продолжал мужчина, буравя её взглядом. — Но не легкой. Он должен на своей шкуре ощутить то, что чувствовали наши…
— Довольно.
Слова принадлежали одному из её охранников. Молодой боец из Тринадцатого, со стальным взглядом и в безупречно отутюженной форме, выступил вперед.
— Приказ президента Койн предельно ясен: все задержанные передаются в распоряжение Трибунала. Самосуд карается по всей строгости.
Человек со шрамом обернулся к нему с горькой усмешкой:
— Президент Койн? С каких это пор она диктует мне волю?
— С тех самых пор, как мы одержали победу, — боец положил ладонь на кобуру. Жест был скорее предупредительным, чем угрожающим. — Вы сможете выступить свидетелем в суде. Если вина этого человека будет доказана — он понесет наказание. По закону.
— По какому еще закону? По капитолийскому?
— По новому. По тому, который мы пишем прямо сейчас.
Наступило безмолвие. Китнисс наблюдала за толпой, почти физически ощущая, как в сознании людей идет борьба: первобытная ярость столкнулась с осторожностью, а жажда немедленной расправы — со страхом перед новой силой.
Страх взял верх.
Люди начали расходиться — медленно, с явной неохотой, бросая полные ненависти взгляды на распорядителя, всё еще распростертого на мостовой. Мужчина с обожженным лицом уходил последним. Задержавшись на выходе из переулка, он обернулся.
— Сойка, — произнес он негромко, но отчетливо. — Мы поверили тебе. Мы пошли за тобой в это пламя. Не забывай об этом.
Китнисс лишь едва заметно кивнула — слова застряли в горле.
Когда переулок опустел, охранник рывком помог старику подняться. Тот дрожал всем телом; из разбитой губы на пыльные камни мерно капала кровь.
— Благодарю... — прошептал старик, вскинув на Китнисс полные надежды глаза. — Благодарю вас. Я знал, что вы выше этого, что вы не такая, как о вас судачат...
— Помолчи, — оборвал его боец. — Ты следуешь с нами. В Трибунал.
Старик побелел так, словно из него в мгновение ока выкачали всю кровь.
— Но... но ведь она сказала... суд... я надеялся...
— Суд и будет, — охранник с сухим лязгом защелкнул на его тонких запястьях наручники. — Справедливый. Единый для всех.
Китнисс провожала их взглядом, пока фигуры не скрылись за поворотом. «Справедливый суд». Трибунал Койн уже успел прославиться: пятнадцать минут на приговор, отсутствие защиты, решение — окончательное и не подлежащее обжалованию.
Она невольно задалась вопросом: скольким суждено выйти из этих застенков живыми? И если такие счастливцы найдутся — останется ли в них хоть что-то человеческое?
«Игры окончены», — гласила надпись на фонтане. Китнисс медленно брела обратно к госпиталю, охваченная мрачным предчувствием: возможно, старые Игры действительно подошли к концу, но на их месте уже начались новые.
***
Госпитальный корпус обосновался в бывшем административном здании — одном из тех редких строений, что выстояли в пламени штурма невредимыми. Повстанцы заняли его в первые же часы после падения цитадели Сноу: выставили кордоны, развернули медицинское оборудование. Теперь здесь врачевали своих и под строгим надзором содержали тех, кто требовал особого внимания.
Пит Мелларк был как раз таким пациентом, его перевели сюда через некоторое время после того, как его состояние стабилизировалось.
Китнисс преодолела три контрольно-пропускных пункта. Каждый раз она предъявляла пропуск и каждый раз ловила на себе взгляды бойцов: в них смешивались почтение, настороженность и холодное любопытство. Сойка-пересмешница. Символ. Не живой человек, а инструмент большой политики.
Палата Пита находилась в самом конце коридора на четвертом этаже. Личные покои, отдельный пост охраны — распоряжение Альмы Койн было недвусмысленным: «Герой войны заслуживает безупречного ухода». Герой войны. Еще одно клеймо, еще одна роль.
Толкнув дверь, Китнисс увидела Джоанну. Та застыла у постели Пита в той же позе, в какой Китнисс оставила её на рассвете: подтянув ноги к груди и обхватив колени руками. Волосы Джоанны, отросшие за месяцы сражений почти до плеч, выглядели тусклыми и спутанными, а лицо казалось серым от изнеможения.
— Есть перемены? — спросила Китнисс, хотя ответ был очевиден.
Пит лежал безмолвным изваянием — бледный, осунувшийся, с глубокими тенями у глаз. Мониторы у изголовья вели свой монотонный диалог: пульс, давление, ритмы мозга. Врачи твердили, что всё в норме, что физически он невредим. Он просто… медлил с возвращением.
— Всё по-прежнему, — отозвалась Джоанна хриплым голосом. Она
