телефону.
— Всех поднимать. Отпускников тоже — в город. Проверять вокзалы, дороги, квартиры, сараи, чердаки! Вызови главк. Доложи: убит сотрудник.
Баночкин метнулся к аппарату, а я снова пошёл наверх, поглядеть на свою несостоявшуюся смерть. Ведь на месте Гужевого должен был быть я.
Вошёл, отдёрнул одеяло. Посмотрел на лицо Вани. Спокойное, умиротворённое. Будто уснул и не проснулся. Я сжал кулаки. Ваня не должен был умирать. Я вскинул взгляд. На стене — кровавый знак, только сейчас я заметил, что на серой известке что-то выведено красным. Пальцем по штукатурке. Сафрон оставил метку — фашистская свастика, нарисованная кровью жертвы. Видимо, Сафрон успел нахвататься у Святоши этой нацистской мерзости. Или просто решил так показать себя? Больше ничего и рисовать-то не умеет.
Ногти впились в ладони в бессильном гневе, а зубы стиснулись до скрипа. Я осмотрел диван, а затем снова перевел взгляд на чертову свастику, и холод внутри сменился осознанием: Ваня спас мне жизнь. Я должен был быть здесь, в этом кабинете. Но я поехал к Эдику. Сафрон не проверил, кто здесь, он просто ударил. Убил Ваню, думая, что это я.
Судьба всегда ищет баланс. Вот Гурьев. Я нашёл его и наказал. Тем самым предотвратил катастрофу в другой жизни. Но перед этим Гурьев успел прострелить мне дверь машины, и я ушёл на дачу Кулебякина, а Сафрон нанёс удар — и промахнулся. Попал по другой судьбе.
Неужели, если кто-то выживает, то кто-то должен умереть? Так?
Нет!
Я стиснул зубы. Никто не будет умирать. Ни вместо, ни просто. Я сам вершу судьбу. А всё остальное — брехня! Я достану тебя, Сафрон. Лично! Порежу на куски, скину в тот же колодец, что и Гурьева. И тогда больше никто никогда не погибнет. Я взглянул на стену.
На кровавый знак.
Вот только найти бы ещё Веру… Где же она может быть?
Глава 18
Внутри всё кипело, словно в адском котле, но мысли работали четко, как часы. Кто-то должен был видеть Сафрона, иначе никак — в этом городе даже ночью нельзя раствориться бесследно. Но кто? Я не мог ждать, пока свидетели объявятся сами. Или он прячется не в городе? Но где?
Как, чёрт возьми, злоумышленник смог проникнуть в здание ГОВД? Но, поразмыслив, я понял, что труда это ему не составило: почти все здания милиции сейчас — это буквально проходной двор, где пока не налажен настоящий пропускной режим, никаких постовых на КПП нет, и граждане заходят свободно. Дежурный, а тем более Баночкин, мог не заметить, как убийца просочился мимо. А возможно, он вошел и не через дверь.
Я спустился на первый этаж, осматривая окна с холодной расчётливостью и ясностью. Вот и оно, это место. В одном из окон рама оказалась выдавлена снаружи, словно кто-то просто выломил её, сломал шпингалет и проник через окно, как к себе домой.
Что ж, вот и разгадка.
— Валентин, я нашел место проникновения, — холодным, не своим голосом сообщил я криминалисту. — Нужно поискать следы.
Тот еще не закончил в моем кабинете, но, прервавшись, спустился теперь на первый этаж. Кабинет от нас уже никуда не денется, сейчас главное — окно отработать, пока кто-нибудь его не залапал и не закрыл.
Но следов рук на подоконнике обнаружить не удалось.
Зато там отобразились грязевые разводы. Налипли комочки почвы или что-то еще. Странного вида, будто принесенные издалека на подошвах ботинок. Следы обуви смазаны, рисунок не считывался, ну или тот, кто их оставил, специально смахнул за собой, зачищая следы, разве что частицы почвы остались. Их убийца не принял во внимание.
— Интересно… — Валентин подцепил шпателем кусочек вещества и поднял на свет. — Никогда не видел такую почву. Нужно отправить ее на почвоведческую экспертизу.
Я пригляделся к находке: землянистый оттенок, темно-коричневый, но с едва уловимым синим отблеском, словно сама природа пыталась оставить знак. Я растер грязь между пальцев — медленно, изучая каждую частичку. Это и правда было нечто необычное, так что я дополнительно выдал приказ Валентину собрать вещество и тщательно упаковать, обеспечив сохранность образца — хоть и знал, что он и без моих ценных указаний будет аккуратен. Таков уж Загоруйко, а тем более, когда дело касается своих.
Закончив с окном, мы снова перешли в кабинет. Фигура, лежащая на диване, примагничивала взгляд, будто чёрная дыра. В спине Гужевого все еще торчал нож.
— Проверь на пальцы, — кивнул я эксперту на орудие убийства, а тот поежился.
Видя его замешательство, я решил взять дело в свои руки.
— Ладно, сам достану.
Я надел резиновые перчатки и осторожно извлёк нож, словно хирург. Загоруйко уже стоял наготове с порошком и дактилоскопической кистью.
Я положил окровавленный нож на стол, расстелив газету в несколько слоев. Клинок весь мокрый от крови, но рукоять — сухая и гладкая, можно поискать пальчики.
Эксперт методично обработал рукоять, от усердия высунув даже язык. Знал, что сейчас от его действий зависит многое. Я, признаться, не особо надеялся, что мы обнаружим отпечатки, ведь на окне их не было — надо думать, и здесь убийца постарался не оставить следов.
Но Валентин меня обрадовал.
— Есть, — сказал он, внимательно изучая проявившиеся узоры. — Чёткие отпечатки. Сейчас сверим.
Он снял отпечатки на липкую пленку, вытащил дактилокарту Грицука и стал сравнивать прямо тут же.
— Ну? — нетерпеливо нависал я над экспертом, пытаясь разглядеть завитки, петли и дельты в рисунке.
За время своей работы в милиции я не только поднаторел в оперативных методах, но и освоил основы практической криминалистики. Даже хотел сесть на место Загоруйко сейчас, уж больно долго, как мне казалось, он сравнивает.
Вдруг рука Валентина замерла над объектом.
— Не совпадают, — произнёс он тихо.
Я нахмурился:
— То есть? Хочешь сказать, что это не Сафрон, Валя? Ты ничего не перепутал?
— Ошибки быть не может, — Загоруйко задумчиво провёл пальцами по дактилокарте, затем сдвинул очки чуть на лоб и сказал: — По моему экспертному опыту, эти отпечатки оставлены женщиной.
— Что? Какой еще, на фиг, женщиной, Валентин? Как ты вообще это понял?
— Формально определить это нельзя, нет такой методики, так что в справку не запишу. Но на практике я как эксперт выделил такие черты: у женщин папиллярные узоры аккуратнее как бы, сами папиллярные линии тоньше, да и фаланга уже, кожа более гладкая, в том смысле, что без грубых дефектов и шрамов. Их отпечатки почти изящны, — ответил он, словно читая несуществующий учебник по криминалистике, написанный им самим. — Это, то есть, в большинстве
