такси.
Теоретически она даже могла сойти с троллейбуса.
Солнце окончательно сошло с ума и прекратило своё движение по небу, застряв навечно в высшей точке. Выпитая для успокоения нервов полчаса назад водка, искомого успокоения не принесла. Она не принесла даже банального опьянения — летом лучше пить, разумеется, херес. Впрочем, херес пить лучше всегда, как мне доходчиво однажды объяснила красавица-дегустатор в одном из винных погребков Кишинёва.
Я пропустил её, к собственному стыду.
Безнадёжно устаревший, бережно выпестованный в памяти образ юной и беспечной Артемиды в жёлтом платье, открывающем умопомрачительные колени, не захотел совместиться с оригиналом.
А может быть, меня просто подвело мимолётное воспоминание о кишинёвской красавице-дегустаторе…
Загорелая чужестранным загаром стильная женщина в короткой светлой юбке и таком же жакете поверх легкомысленной летней маечки (и никакого бюстгальтера!), остановилась, улыбаясь, напротив. В полутора метрах.
Колени остались умопомрачительными. Всё остальное — тоже.
Она медленно сняла шикарные солнцезащитные очки и глянула мне в лицо.
Оказывается, я не забыл этот взгляд, потому что сердце как будто исчезло на секунду из груди. И стало понятно, почему солнце стоит на месте, — просто оно запуталось в её волосах.
Да. Этот серый взгляд я узнаю.
Мне ничего не оставалось делать, как уронить сигарету и шагнуть ей навстречу.
Братское объятие и сестринский поцелуй.
— Ты неважно выглядишь, — заявила она со всегдашней своей бесцеремонностью и плотно взяла меня под руку.
— Должно быть, по контрасту с тобой, — я постарался улыбнуться. — Ты выглядишь на чемодан долларов. На очень большой чемодан.
Мне вряд ли нужно было произносить вслух вторую часть фразы — мелкая сучья месть. Но я сам не люблю себя, когда выгляжу плохо.
— Старалась. Для тебя, — на её чистый лоб легла чуть заметная вертикальная морщинка.
— М-м… спасибо. Я тоже, вообще-то, старался, но, как видишь, не очень преуспел. В июле человек никак не должен быть в этом городе. В июле человек должен быть на песке у моря. Или на бережку у речки. Или в лесу на травке.
— Ага, — охотно подхватила она. — И пусть рядом стоит большущий холодильник с пивом!
Мы оба посмеялись над моей пожилой мечтой. Морщинка исчезла.
— Куда мы идём?
— Вообще-то, нас ждёт Пашка. Я тебе от него звонил.
Но если ты…
— Нет, я рада. У него прохладно и по Пашке я тоже соскучилась.
Встречные прохожие мужского пола с идиотским однообразием заводных болванчиков оборачивались нам вслед.
Точнее, вслед ей.
Когда я не в форме, меня не провожают глазами даже дешёвые проститутки в парке имени Культуры. А я был явно не в форме. И давно.
В том, трижды проклятом и незабываемом феврале, нам тоже оборачивались вслед. Не только мужчины — все.
Какой был день тогда?
«Ах да, среда», — ответил бы Владимир Семёнович Высоцкий. Может быть, и среда, не знаю…
Очередная, по-моему, четвёртая с того самого вечера по счёту, истерика накрыла Ирину прямо в такси, а чёртова тачка всё никак не могла одолеть обледеневший подъем за три квартала до моего дома.
Раз за разом мы скатывались и скатывались назад.
Ирина в терцию вторила надсадному вою двигателя. Матёрый, все повидавший на своём шофёрском веку водила, ругался сквозь стиснутые зубы нехорошими словами, колеса бессильно визжали на гладком льду, и, наконец, в нас врубился сзади новенький «жигуль». Или мы в него?
Мне оставалось только поспешно расплатиться, безжалостно выпихнуть Ирку из салона и тащить её дальше буквально за шкирку сквозь прозрачный режущий февральский ветер по зеркально вылизанному этим самым ветром ледяному тротуару.
Хорошо, что я тогда был в форме. Физической, разумеется.
Ещё бы нам не оборачивались вслед! Истерика Ирины имела в диаметре не менее ста пятидесяти метров, а мы находились в самом её эпицентре.
Дважды нас останавливала милиция, и трижды Ирка пыталась меня укусить. Причём один раз у неё это получилось.
Уже почти у самого подъезда, когда стало совсем невмоготу, я сильно и больно отхлестал её по щекам, и до сих пор мои ладони горят при воспоминании об этом.
* * *
Вот и опять я стучу каблучками рядом с Ленечкой по знакомой улице. Совсем как в старое доброе время.
Та же родная улица, тот же родной город и тот же родной Ленечка. Хотя не тот, не тот, конечно. Постарел, что ли, Ленечка? Ах, какой был мальчик! Весёлый да кудрявый… Или просто повзрослел? Или не удаётся жизнь. Морщины резче, и прибавилось их числом; седина то и дело мелькает в чёрной шевелюре. Хорошо хоть не облысел… Ах, Ленечка, Ленечка! Ах, лето…
Тогда тоже стояло долгое и жаркое лето. Самая середина. Совсем, как сейчас. На мне было жёлтое платье из марлевки, и я только-только прикатила с черноморского побережья — вся из себя загорелая и гладкая, словно кегля.
Что за компания собралась тогда в «Берёзке»? Нинка с Валеркой были, ещё кто-то… А! Этот грустный архитектор, не помню, как его звали, который, кажется, предназначался мне. И ничего ему, бедняжке, не обломилось. Ни тогда, ни потом. Ещё кто-то был, не помню уже всех.
Пили мы пиво и ели раки. Или рыбу. Нет, всё-таки, кажется, раки. Лёня тоже пил пиво за соседним столиком совсем один, и я обратила на него внимание, потому что он мне понравился. Вернее, не то, чтобы понравился, а… заинтересовал, что ли.
Вот, подумала я, сидит молодой и очень симпатичный черноглазый парень. Почему-то один. Такие редко бывают одни — не тот типаж. Сидит, потягивает пиво и явно на меня поглядывает. Ещё бы он на меня не поглядывал! А познакомиться, дурак, не подходит.
Как-то скучно веселилась наша компания.
Потом я отошла в туалет. А когда вернулась, Лёня уже свободно расположился за нашим столиком, на котором среди толстых пивных кружек изящно высились три, купленные им, бутылки хорошего сухого вина, и скука, словно побитая собака, отползла в сторону.
— Здравствуйте, — сказал он, откровенно глядя мне прямо в глаза. — Меня зовут Леонид.
— Ирина, — я улыбнулась самой соблазнительной из своих улыбок.
Переспали мы в ту же ночь.
Он просто остановил проезжающую машину и отвёз меня ко мне домой. Родителей как раз не было — уехали в отпуск.
Да, Ленечка.
Дура я, дура набитая, и так мне, дуре, и надо. Хорошо, что хоть друзьями остались, и в тот страшный февраль он оказался рядом. И Пашка тоже. И были доллары, много долларов и хорошие знакомые за границей, которые нашли клинику и помогли положить деньги в банк.
А-а, вот и остановочка трамвайная. Та самая.
