ребра при каждом вдохе впивались в легкие острыми иглами.
— Капитолий сотворил из меня оружие. Это истина. Они вырвали сына пекаря из Двенадцатого дистрикта и перековали его в бездушное орудие смерти. Меня программировали. Ломали. Собирали заново по кусочкам. Снова и снова, пока не получили идеальный результат.
Он перевел взгляд на Сноу — дряхлого старика, который внимал ему, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица.
— Они полагали, что полностью подчинили меня своей воле. Они заблуждались.
Пит вновь обратился к толпе.
— Президент Койн провозгласила начало новых Голодных игр. Теперь их жертвами должны стать дети Капитолия. Она преподнесла это вам под маской справедливости.
По площади, точно предвестник бури, прокатился глухой, неуверенный ропот.
— Но это не правосудие. Это лишь очередной виток того же кровавого цикла. Та же жатва, те же детские смерти — сменились лишь декорации и палачи.
Он указал рукой на Койн, распростертую на помосте.
— Она жаждала стать новым Сноу. Иное имя, свежие лозунги — но та же неограниченная власть. Тот же тотальный контроль. Те же Игры.
Койн попыталась возразить, но Китнисс сделала шаг вперед, и наконечник ножа, замерший у её лица, заставил её осечься.
— И я говорю вам: довольно.
Простые, лаконичные слова повисли над площадью, словно окончательный приговор старому миру.
— Хватит Игр. Хватит приносить детей в жертву. Хватит диктаторов — и былых, и новоявленных.
Пит на мгновение опустил микрофон, собирая воедино остатки сил. Каждый вздох давался ему волевым усилием.
— Я не жажду власти. Мне не нужны чины и регалии. Я не стремлюсь стать ни вашим президентом, ни новым спасителем, ни очередным вождем. Мое единственное желание — чтобы это безумие наконец прекратилось. Чтобы амбиции политиков больше никогда не оплачивались жизнями наших детей.
Он вновь поднес микрофон к губам:
— Пусть пройдут выборы. Честные. Настоящие. Пусть народ сам определит свою судьбу. Не Койн. Не я. Только вы — люди Панема. Но я предупреждаю наших будущих лидеров — я буду следить за вами. И если вы возомните себя выше взятых обязательств — я за вами приду.
Наступила тишина, глубокая и звенящая.
А затем тишину разорвал звук. Где-то в глубине толпы, в самых последних рядах, кто-то один начал аплодировать. Одинокие хлопки в безбрежном море безмолвия. К ним присоединился второй голос, третий, десятый.
Волна ликования нарастала — поначалу несмело, почти робко, но вскоре она стала необоримой. Аплодисменты переросли в глухой гул, а гул — в неистовый рев. Тысячи людей кричали, вскидывали руки, подавались вперед, стараясь оказаться как можно ближе к помосту.
Не все поддержали этот порыв сразу, но тех, кто отозвался, было достаточно.
Пит смотрел на это живое бушующее море. На его лице не было ни тени триумфа или улыбки. Он просто стоял — измученный, израненный, до предела истощенный, но живой.
Джоанна подошла к нему и положила ладонь на его здоровое плечо.
— Сносная речь, — негромко проговорила она, так, чтобы слова не поймал микрофон. — Недурно для парня, едва очнувшегося от комы.
— Я долго репетировал.
— Лжешь.
— Да.
Китнисс покинула свою платформу и встала рядом с ними. Её лук был опущен, но пальцы всё еще удерживали стрелу на тетиве, а взгляд не отрывался от Койн.
Трое выживших стояли на трибуне под прицелом объективов, перед лицом всего Панема. Изломанные, изнуренные долгой войной, но наконец — неразлучные.
***
Сноу не сводил с него глаз.
Пит медленно спустился с помоста и направился к креслу, в котором неподвижно замер бывший президент. Гвардейцы — те немногие, что еще оставались на постах, — не шелохнулись. Никто не посмел преградить ему путь.
— Мистер Мелларк, — прохрипел Сноу.
Голос его был слаб и надломлен. Болезнь неумолимо пожирала его изнутри: это выдавали землистый оттенок кожи, лихорадочно блестевшие в глубоких впадинах глаза и то, с каким видимым трудом он сохранял подобие величественной осанки.
— Президент Сноу.
— Бывший президент, — тонкие губы тронула бледная усмешка. — Впрочем, полагаю, в нынешних обстоятельствах это уточнение утратило всякий смысл.
Пит замер в двух шагах от него. Достаточно близко для доверительного разговора, но достаточно далеко, чтобы избежать любого случайного касания.
— Вы знали, — произнес он. Это не было вопросом; в его словах звучала холодная уверенность.
— О чем именно?
— О том, что Койн задумала новые Игры. О её планах вы поведали Китнисс еще во время процесса.
Сноу медленно, с заметным усилием кивнул.
— Я знал. Как знал и то, что вы положите этому конец. И вовсе не потому, что вы обуреваемы героизмом. Просто вы — человек практического склада. Как и я сам.
— Я не имею с вами ничего общего.
— Разве? — Сноу слегка склонил голову набок. — Вы только что хладнокровно расправились с двумя десятками бойцов. Вы виртуозно управляли толпой, произнося речь, выверенную до последнего слога. Вы использовали Китнисс и её лук как эффективный инструмент, а не как соратника.
Пит хранил тяжелое молчание.
— Мы оба понимаем, что в ваших силах было остановить Койн гораздо раньше, — не унимался Сноу. — Вы могли оборвать её жизнь еще на первых словах. Могли не допустить самого объявления об Играх. Но вы предпочли выждать. Дали ей высказаться до конца, чтобы весь Панем стал свидетелем её безумия. Вы позволили её собственным словам превратиться в её смертный приговор.
— Это была её роковая ошибка. Не моя.
— Безусловно, — улыбка Сноу стала шире и зловещее. — Вы наделены чувством власти, мальчик мой. Вы понимаете её природу, механизмы её обретения, способы удержания... и методы её тотального уничтожения.
Он зашелся в долгом, надрывном кашле. На подбородке выступили алые капли крови. Когда приступ наконец отпустил его, он добавил:
— Я совершил оплошность, недооценив вас. Сначала, когда вы были лишь безвестным трибутом. Затем — когда стали знаменем восстания. И, наконец, когда вы сумели взломать систему «Цербера» изнутри, — он покачал головой. — Считалось, что это невозможно. Программа была верхом совершенства.
— Ничто в этом мире не совершенно.
— Теперь это очевидно.
Пит смотрел на этого умирающего старика, который три четверти века держал целую страну в ледяных тисках страха. Человека, создавшего Игры и погубившего тысячи детей ради призрачного контроля. Он чувствовал, что должен ненавидеть его. Должен был жаждать его мучительной смерти.
Но ненависть — прожорливое чувство, требующее колоссальных сил. А Пит был слишком изможден, чтобы тратить
