на неё последние крохи своей души.
— Вы предстанете перед судом, — произнес он. — Перед настоящим правосудием, а не тем кровавым спектаклем, который готовила Койн. С защитниками, неоспоримыми уликами и правом на слово.
Сноу долго вглядывался в его лицо — пристально, словно в последний раз оценивая достойного противника.
— К чему это? — прохрипел он.
— Потому что так велит закон. Потому что правосудие не имеет ничего общего с жаждой мести. И еще потому, что мир должен услышать всю правду. Каждое ваше деяние, каждое преступление Капитолия должно быть предано огласке. Люди обязаны знать всё, чтобы память об этом никогда не угасла.
— Вы намерены превратить меня в назидательный урок.
— Я намерен превратить вас в историю. В ту самую притчу, которую будут пересказывать детям, чтобы те понимали: к какому чудовищному финалу приводит власть, ставшая единственной целью существования.
Сноу не ответил. Лишь тихий смех, сорвавшийся на мучительный кашель, вырвался из его груди.
— Вы куда беспощаднее, чем кажетесь на первый взгляд, мистер Мелларк. Гораздо жестче, чем я мог себе вообразить.
— Я знаю.
Пит развернулся, собираясь уйти.
— Мистер Мелларк.
Он замер, не удостаивая старика взглядом.
— Берегите своих женщин, — донесся до него голос Сноу. — Обеих. В них сокрыта ваша величайшая слабость. И ваша непобедимая сила.
Пит промолчал. Он просто пошел прочь, возвращаясь к трибуне, где его ждали Китнисс и Джоанна.
Площадь постепенно возвращалась к жизни, словно пробуждаясь от тяжелого сна.
Гвардейцы — те, кто сохранил верность не личности Койн, а самому понятию порядка — взяли трибуну в плотное кольцо. Словно из ниоткуда возникли медики, принявшиеся за спасение раненых. Тела погибших накрывали белыми саванами — методично, одно за другим, с тем бесстрастием, которое рождается лишь после долгой войны.
Койн уводили. Двое бойцов из отряда «четыреста пятьдесят один» — люди Боггса — подхватили её под руки и поволокли прочь. Она всё еще выкрикивала обвинения в предательстве, взывала к правосудию и грозила всем скорой расплатой, но её слова тонули в равнодушном шуме восстанавливающегося города. Никто не слушал.
Боггс лично подошел к Питу. Облаченный в гражданское, безоружный, он выглядел как человек, только что совершивший самый трудный выбор в своей жизни.
— Мелларк.
— Командир Боггс.
— Я больше не командир. Меня отстранили от командования.
— Это лишь временные меры, — отозвался Пит.
Боггс изучал его взглядом — пристально, без тени враждебности, но с глубоким раздумьем.
— То, что вы совершили сегодня... — он сделал паузу, тщательно взвешивая слова. — Это было неизбежно. Не все найдут в себе силы это принять. Но я — понимаю.
— Благодарю вас.
— Не стоит. Вы взяли на себя самую грязную работу. Кому-то пришлось стать палачом, чтобы мы не стали жертвами снова.
— Я это осознаю.
Боггс коротко кивнул и вернулся к своим людям, которые безмолвно ждали распоряжений. Распоряжений, которые теперь формально некому было отдавать.
Вслед за ним возник Плутарх. С планшетом в руках и неизменным видом человека, способного выйти сухим из любого шторма, он приблизился к ним.
— Мистер Мелларк. Мисс Эвердин. Мисс Мейсон, — он почтительно склонил голову перед каждым. — Поистине впечатляющий финал.
— Трансляция? — лаконично спросил Пит.
— До последней секунды. Весь Панем стал свидетелем этой драмы, — Плутарх улыбнулся своей профессиональной, лишенной тепла улыбкой. — Рейтинги побили бы все рекорды, если бы мы всё еще тешили себя подобными цифрами.
— Что ждет нас теперь?
— Теперь? — Плутарх едва заметно пожал плечами. — Полагаю, благородный хаос. Временное правительство обезглавлено. Армия лишилась верховного командования. Народ лишился вождя, — он бросил на Пита многозначительный взгляд. — Если только у кого-то не возникнет желания занять освободившееся кресло.
— Нет.
— Я в этом и не сомневался, — Плутарх ничуть не выглядел разочарованным. — В таком случае — Совет. Временный орган власти: делегаты от дистриктов, несколько... умеренных фигур из прежней администрации. И всеобщие выборы через полгода. Вас устраивает такой сценарий?
Пит перевел взгляд на Китнисс, затем посмотрел на Джоанну.
— Нас это устраивает, — подтвердила Китнисс.
— При одном условии, — вмешалась Джоанна, и в её голосе зазвучал металл. — Если ни одна сволочь больше никогда не заикнется о возрождении Игр. Ни под каким предлогом.
Плутарх примирительно вскинул ладони.
— Разумеется. С Играми покончено. На веки вечные, — он на мгновение задумался. — Хотя должен признать, сегодняшнее действо оказалось весьма... поучительным.
— Это не было действом, — ледяным тоном оборвал его Пит.
— Вот как? — Плутарх едва заметно улыбнулся. — Тогда как бы вы это назвали?
— Конец.
Плутарх внимательно вглядывался в него несколько секунд. Затем кивнул — на этот раз вполне серьезно, без тени привычной иронии.
— Конец. Да. Пожалуй, вы правы.
Он удалился — к своим помощникам, к своим камерам, к бесконечному плетению новых схем и интриг. Истинный мастер выживания. Он сумеет приспособиться и к новому миру. Такие люди остаются на плаву при любом шторме.
***
Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона.
Площадь пустела — неспешно, словно нехотя. Люди расходились по домам, унося в памяти то, чему стали свидетелями: рождение новой легенды или просто еще один день, вписанный кровью в бесконечную летопись Панема.
Пит сидел на ступенях трибуны. Китнисс примостилась рядом, доверчиво склонив голову ему на плечо. Джоанна застыла чуть поодаль, прислонившись к холодным перилам и прикрыв веки.
Они хранили молчание. Слова исчерпали себя, оставив место лишь безграничной, всепоглощающей усталости, которая затапливала сознание подобно приливу.
— Ты как? — негромко спросила Китнисс.
— Плохо, — честно признался Пит. — Но я справлюсь.
— Ребра?
— Три сломаны, а может, и четыре. Плечо… не чувствую его. Нужен врач и рентген.
— Тебе следовало остаться в госпитале.
— Вероятно, — он едва заметно улыбнулся. — Но тогда тебе пришлось бы взять грех на душу и устранить Койн самостоятельно. И провести остаток своих дней в изгнании или за решеткой.
Китнисс ничего не ответила, лишь теснее прижалась к нему, ища тепла.
— Я бы сделала это, — наконец произнесла она. — Если бы ты не явился. Я бы целилась ей в сердце, а не в колено.
— Я знаю.
— И я бы не знала раскаяния.
— Это я знаю тоже.
Джоанна разомкнула веки и смерила их долгим взглядом.
— Вы
