пятеро. Осознав угрозу, стальные гиганты перегруппировались, замыкая кольцо. Пит кожей чувствовал жар, исходящий от Джоанны, и её прерывистое, но четкое, боевое дыхание.
— План? — коротко бросила она.
— Ты крушишь. Я добиваю.
— Превосходный план.
Колоссы пошли в атаку.
Первый обрушился на Джоанну. Она встретила его не в лоб, а низким, стелющимся ударом по коленному суставу. Сталь вошла в сочленение, намертво заклинив привод. Как только гвардеец пошатнулся, она коротким и страшным взмахом всадила лезвие ему в горло, под обрез шлема.
Второй и третий навалились на Пита. Нырнув под тяжелый замах первого, он вонзил клинок в локтевой сгиб, тут же вырвал его и единым тягучим движением полоснул по шее второго, вскрывая уязвимый полимер.
Две груды металла рухнули на настил. Осталось трое.
Четвертый успел захватить Джоанну с тыла. Бронированные манипуляторы сомкнулись на её талии, сервоприводы взвыли, наращивая смертоносное давление. Она судорожно выдохнула, и топор со звоном выпал из её ослабевших пальцев.
Пит действовал на одних инстинктах. Последний нож сорвался с его ладони — бросок был молниеносным, почти слепым. Клинок нашел узкую щель в забрале и пробил глазницу пилота. Экзоскелет содрогнулся в конвульсии и разжал объятия. Джоанна рухнула на колени, жадно хватая ртом воздух.
В этот миг пятый гвардеец нанес Питу сокрушительный удар в грудь, вложив в него всю мощь гидравлики.
Его отбросило на несколько метров. Пит врезался в монолитное основание трибуны с отчетливым костным хрустом. Легкие обожгло огнем, мир на мгновение сузился до точки, и дыхание застряло в горле.
Стальной исполин приближался к нему — медленно, торжествующе. Походка палача, идущего завершить начатое.
Пит лежал навзничь, глядя в равнодушное небо Капитолия, затянутое пепельными облаками. Где-то вдалеке не смолкали крики, где-то бесстрастные объективы камер несли эту картину в каждый дом Панема.
Он был обязан подняться.
И он поднялся. Мучительно долго, преодолевая сопротивление собственного сломленного тела, опираясь на холодный камень трибуны. Но он встал на ноги.
Механический исполин замер в двух шагах от него. Сквозь узкую прорезь забрала Пит поймал взгляд пилота — в нем читалось почти суеверное недоумение. Как этот человек всё еще стоит? Откуда в изломанном теле берутся силы для движения?
— Ты не осознаешь главного, — едва слышно произнес Пит. — Я лишен права на поражение. По крайней мере, не сегодня.
Он сделал шаг навстречу стальному колоссу, навстречу самой смерти. Безоружный, истекающий кровью, израненный — но сохранивший стальной стержень внутри.
Экзоскелет вскинул массивный кулак для последнего удара, но в это мгновение тяжелое лезвие топора сзади обрушилось на его шею.
Джоанна. С лицом, залитым кровью, прижимая ладонь к сломанным ребрам и едва удерживая равновесие, она всё же крепко сжимала свое верное оружие.
— Я ведь говорила, — прохрипела она сквозь зубы, — что приду вовремя.
Последний защитник Койн попятился. Он остался один против двоих, которые, вопреки всем законам физики и биологии, отказывались умирать. Страх пересилил долг. Гвардеец отбросил винтовку и вскинул руки.
— Сдаюсь! Я складываю оружие!
Пит перевел взгляд с него на изможденную Джоанну, а затем на трибуну, где Койн, уже не скрывая паники, пятилась к лестнице, лихорадочно ища путь к спасению.
— Прочь, — бросил он пилоту.
Человек сорвался с места и бросился бежать.
Глава 61
Койн почти достигла лестницы.
Всего три шага отделяли её от спасительного служебного выхода, за которым она растворилась бы в лабиринтах столичных улиц. У неё оставались верные люди, неисчерпаемые ресурсы и дюжина запасных сценариев. Она не помышляла о капитуляции.
Пит читал это в её глазах. Там не было ни тени страха или раскаяния — лишь ледяная решимость игрока, который еще не признал поражения. Она намеревалась перегруппироваться, чтобы вернуться и нанести ответный удар.
Он понимал: ему не успеть. Двадцать метров превратились в непреодолимую пропасть. Его тело работало на износ: каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку.
Но его личное вмешательство уже не требовалось.
Воздух прорезал резкий, хищный свист.
Стрела впилась в колено Койн, филигранно поразив сустав под обрезом защитного облачения. Вскрикнув, она рухнула на помост, инстинктивно прижимая ладони к ране.
Китнисс замерла на своей платформе. Лук был вскинут, тетива — натянута до предела. Вторая стрела уже лежала на направляющей, а её наконечник замер в перекрестии между глаз Койн.
— Ни с места, — голос Китнисс звучал пугающе ровно. В нем не было и тени волнения, подобающего моменту покушения на главу государства. — Лежи и не шевелись.
Койн скорчилась, баюкая раненую ногу. На безупречной белизне её костюма расплывалось яркое, бесформенное пятно крови.
— Ты... — она задыхалась от жгучей боли, — ты дорого заплатишь за это... изменница... Сойка...
— Молчи, — оборвала её Китнисс. — Просто замолчи.
Пит начал подъем на трибуну, медленно переставляя ноги и крепко держась за перила. Джоанна шла бок о бок, опираясь на его плечо. Оба они были на грани обморока от боли и истощения, но продолжали стоять.
Площадь онемела. Миллионы людей по всему Панему замерли перед экранами. Трансляция продолжалась — Плутарх, верный своему инстинкту политического выживания, не спешил прерывать эфир, желая досмотреть финал этой драмы.
Пит остановился в самом центре помоста. Его взгляд скользнул по поверженной, окровавленной Койн, задержался на Сноу, который по-прежнему неподвижно наблюдал за происходящим с нечитаемой маской на лице, и обратился к толпе — смятенной, напуганной и застывшей в ожидании.
Кто-то вновь протянул ему микрофон — быть может, тот самый юноша-гвардеец, а может, другой, столь же растерянный. Пит принял его.
Тишина над Панемом стала абсолютной.
Пит обвел взглядом многотысячную толпу.
Перед ним расстилалось море человеческих лиц — искаженных страхом, застывших в растерянности, полных немого ожидания. Повстанцы и уроженцы Капитолия, триумфаторы и поверженные, палачи и их жертвы — все они, затаив дыхание, взирали на него. На человека в изорванном, багровом от крови костюме, который держался на ногах лишь чудом воли.
Он поднес микрофон к губам.
— Сегодня я лишил жизни двадцать три человека.
Его голос звучал пугающе ровно. В нем не было ни тени бахвальства, ни надрыва раскаяния. Так говорят лишь о неоспоримых, застывших фактах.
— Здесь, на этой площади. За последние три минуты.
Тишина стала почти осязаемой, звенящей.
— А до этого — сотни. Быть может, тысячи. Я давно сбился со счета.
Он сделал вынужденную паузу — не ради театрального жеста, а чтобы перевести дух. Сломанные
