двое просто невыносимы, — бросила она. — Устроили тут нежности, пока я медленно истекаю кровью.
— Ничем ты не истекаешь, — отозвалась Китнисс.
— Это метафора, Огонёк, — Джоанна поморщилась, осторожно коснувшись бока. — Хотя, признаться честно, парочка трещин в ребрах у меня точно найдется. Тот ублюдок в экзоскелете сжал меня, как... впрочем, неважно.
Пит протянул ей руку. Джоанна помедлила мгновение, затем, усмехнувшись, подошла и опустилась на ступени по другую сторону от него.
— Всё это кажется каким-то сюрреализмом, — тихо проговорила Китнисс.
— Ты о чем?
— О нас. Мы трое на этих ступенях. После всего, через что нам пришлось пройти.
— Странно — еще не значит неправильно, — заметил Пит.
— Знаю. Просто... непривычно.
Джоанна коротко фыркнула.
— Странным было всё то, что творилось с нами раньше. А это, — она обвела их общим жестом, — единственное, в чем остался хоть какой-то смысл.
Они замерли, созерцая агонию дня. Кровавое солнце тонуло за крышами Капитолия, окрашивая небо в цвета пожара. Площадь окончательно опустела. Тела были вывезены, но кровь... кровь еще долго будет впитываться в этот камень, оставаясь безмолвным напоминанием и грозным предостережением.
— И что дальше? — спросила Китнисс.
— Дальше? — Пит задумался на миг. — Сначала — госпиталь. Потом — долгий сон. А после... после мы во всем разберемся.
— Это не тянет на план.
— Это единственный план, который я могу себе позволить, — он повернулся и заглянул ей в глаза. — Война окончена, Китнисс. Мы одержали победу. Возможно, впервые в жизни у нас появилось право просто... жить.
— Я не знаю, как это — «просто жить».
— Научимся. Вместе.
Джоанна поднялась, подавляя стон от резкой боли в груди.
— Так, довольно сантиментов. Если я услышу еще хоть слово о «светлом будущем» или «единении душ», меня вывернет наизнанку. И на этот раз — не метафорически. — Она протянула им руки. — Подъем. Нас ждут врачи, обезболивающее и постель.
Пит ухватился за её ладонь, Китнисс переплела пальцы с другой.
Они поднялись — медленно, находя опору друг в друге. Трое изломанных людей на безлюдной площади в последних лучах заходящего солнца.
— Домой, — едва слышно произнесла Китнисс.
— Домой, — эхом отозвался Пит.
У них всё еще не было дома в привычном смысле слова. Не осталось места, которое можно было бы наделить этим именем. Но сейчас это не имело значения.
Дом — это не стены и не крыша. Это люди, ради которых стоит дышать. И они наконец шли к нему.
Вместе.
Глава 62
Первая неделя после событий на площади превратилась в зыбкое марево, сотканное из бесконечных лиц, чужих голосов и въедливых вопросов. Пит отвечал, когда находил в себе силы. В остальное время он выбирал тишину.
Госпиталь он покинул уже на третий день, проигнорировав категорические протесты доктора Аврелии. Три сломанных ребра, тяжелая контузия плеча от снайперского попадания и бесчисленные гематомы в местах, где графеновая броня приняла на себя удары, — по любым медицинским канонам этого было достаточно для долгого постельного режима.
Но места в палатах требовались тем, чье состояние было куда безнадежнее. Поток раненых не иссякал: по всему Капитолию вспыхивали локальные стычки между ожесточенными сторонниками Койн и теми, кто разглядел в словах Пита проблеск новой надежды. Столкновения были короткими, но беспощадными.
Пит оставался в стороне.
Сложнее всего оказалось именно это — не ввязываться. Сидеть в отведенной ему комнате бывшего президентского дворца и ловить слухом далекое эхо выстрелов. Знать, что где-то снова льется кровь, и заставлять себя не хвататься за оружие.
Однако Китнисс была права. Если он попытается собственноручно потушить каждый вспыхнувший пожар, он никогда не сможет остановиться. И в конце концов превратится в то, что ненавидел всей душой, — в очередного вождя, привыкшего решать любые задачи насилием.
Временный Совет созвали на четвертые сутки. Плутарх, обладавший талантом выходить сухим из любой бури, ожидаемо занял кресло координатора и негласного посредника. Боггс вернулся к делам, взяв на себя руководство объединенными силами безопасности. Делегаты от дистриктов прибывали медленно: транспортная сеть была парализована, а многие регионы оставались отрезанными от столицы из-за взорванных мостов и обрушенных тоннелей.
На первое заседание пригласили и Пита.
— Мы бы хотели предложить вам постоянное место в Совете, — вкрадчиво произнес Плутарх. Его тон был исполнен почтения — так говорит человек, виртуозно подстраивающийся под изменчивый политический ландшафт. — С правом решающего голоса.
— Нет.
Плутарх не выказал ни тени удивления.
— Мы ожидали этого, но я не мог не спросить. Могу ли я поинтересоваться причинами отказа?
— Я не политик. — Пит замер у окна, созерцая раскинувшийся внизу город. Капитолий казался израненным зверем: фасады в копоти пожаров, слепые глазницы разбитых витрин, ощетинившиеся баррикады на перекрестках. — Я обучен убивать. Это сомнительный навык для того, кто собирается созидать.
— Иные полагают, что разрушение старого — это необходимый первый шаг.
— Иные — просто глупцы.
В дальнем конце стола послышался короткий смешок Боггса. Он был единственным, кто открыто встал на сторону Пита в тот роковой день на площади, и единственным, кто решился отдать приказ об отступлении.
— Тогда каково ваше предложение? — подал голос седовласый делегат из Восьмого дистрикта. — Вы предотвратили расправу над Сноу, низвергли Койн и произнесли речь, эхо которой до сих пор звучит по всему Панему. Люди видят в вас лидера, мистер Мелларк, независимо от того, желаете вы этого или нет.
— Пусть видят, — Пит наконец отвернулся от окна. — Но я не стану властвовать. Не займу ни одного поста. И более не приму ни одного решения за других людей.
— Зачем же тогда было всё это затевать?
Пит одарил собеседника долгим, пронизывающим взглядом.
— Затем, чтобы вы обрели право принимать решения самостоятельно. Без Сноу. Без Койн. И без меня.
Он покинул зал заседаний, не дожидаясь ответной реакции.
***
Койн ожидала начала процесса.
Ее перевели из временного изолятора в настоящую тюрьму — в те самые застенки, где когда-то, при режиме Сноу, томились политические узники. Горькая ирония этого положения была очевидна для каждого.
Пит навестил ее лишь однажды — на пятый день ее заключения.
Камера была тесной, но опрятной: койка, стол, стул. Узкий проем окна, перечеркнутый решеткой, пропускал ровно столько света, чтобы днем можно было обходиться без электричества. Это не было пыткой, но
