и Джоанна отправились на площадь, но не в качестве почетных гостей, а как обычные зрительницы. Они растворились в толпе, смешавшись с тысячами других лиц. Пит мог бы пойти следом — они звали его, — но многолюдные собрания всё еще давили на него. Избыток движения, гул голосов, инстинктивное ожидание угрозы — старые привычки не желали уступать место покою так быстро.
Когда Пэйлор завершила свою речь и площадь захлебнулась в овациях, Пит погасил экран.
— Свершилось, — негромко произнес он в пустоту комнаты.
Ему никто не ответил. Но впервые за бесконечно долгие годы эта тишина больше не казалась гнетущей.
Эпилог
Дом они выбирали втроем.
Возвращение в Двенадцатый дистрикт было немыслимым — там повсюду блуждали тени прошлого, а земля была слишком щедро усеяна могилами. Седьмой тоже не стал прибежищем: Джоанна сказала, что не сможет смотреть на эти леса, не вспоминая о смертях близких, пытках и о том, что с ней сотворили. Капитолий же, даже с отмытыми мостовыми, всё еще источал приторный аромат власти и запекшейся крови.
Их новое убежище нашлось почти случайно.
Пит наткнулся на старый снимок в каком-то заброшенном архиве: уединенный дом на холме, возвышающийся над зеркальной гладью озера. Позади темнела лесная чаща, впереди расстилались бескрайние луга, а до ближайшего поселения было не менее двух часов пешего хода. Это была «ничья» земля, не принадлежавшая ни одному из дистриктов в их прежнем понимании. Просто свободный край. Просто место для жизни.
— Там же совсем ничего нет, — заметила Китнисс, изучая пожелтевшую фотографию.
— Именно в этом всё дело, — ответил Пит.
Они прибыли туда весной — через год после падения Койн и спустя восемь месяцев после выборов. В реальности дом оказался меньше, чем на снимке, и выглядел изрядно запущенным. Крыша зияла дырами в трех местах, половицы натужно скрипели под ногами, а оконные стекла помутились от времени.
Зато озеро оказалось живым и глубоким, лес — настоящим, а тишина вокруг не была мертвенной. Она дышала шорохом листвы и многоголосием птиц.
— Сойдет, — заключила Джоанна, придирчиво осматривая фасад. — С кровлей, конечно, беда, но я подлатаю её за неделю.
— Ты смыслишь в починке крыш? — удивилась Китнисс.
— Я из Седьмого, Огонёк. У нас там учатся обращаться с деревом раньше, чем делать первые шаги.
Первые месяцы выдались мучительными.
Каждый из них был сломлен — по-своему, но до самого основания. Китнисс по-прежнему металась в когтях ночных кошмаров, выкрикивая имена тех, кого уже не вернуть. Джоанна физически не могла долго находиться в четырех стенах: её душило замкнутое пространство, и она уходила на волю даже в проливной дождь или снегопад. Пит не смыкал глаз более четырех часов кряду — его тело, привыкшее к вечной бдительности, всё еще ждало атаки и ежесекундно готовилось к схватке.
И всё же они заново учились всему.
Учились делить быт: Пит колдовал у плиты, Китнисс приносила добычу из леса, а Джоанна приправляла их вечера своими едкими комментариями. Учились разделять тишину, не пытаясь заполнить её пустой болтовней. Учились доверять прикосновениям — мимолетному движению руки на плече, объятиям в ночной тишине, той близости, которая не нуждается в объяснениях.
Они просто учились жить.
***
Китнисс вновь вернулась к охоте.
Теперь это не было вопросом выживания — в том не было нужды. Припасы из города доставляли без задержек, а денежного содержания хватало с избытком: новый Панем стремился щедро окупить то, что прежний отнял у своих «героев». Но лес манил её. Ей необходимо было чувствовать тяжесть лука и уверенность стрелы; ей требовалось то ощущение абсолютного контроля, которое дарует лишь охотничья тропа.
Она исчезала в предрассветных сумерках и возвращалась к полудню, неся в ягдташе кроликов или дичь. Это не случалось ежедневно, но повторялось достаточно часто, чтобы стать негласным ритуалом. Пит никогда не навязывал ей свою компанию. Лес оставался её личным пространством, её убежищем и способом исцеления. Он понимал это без лишних слов.
Джоанна же находила забвение в колке дров.
Она выходила к старому пню за домом даже в разгар лета, когда камин пустовал и нужды в топливе не было. Удары топора раздавались час, другой — пока её руки не начинали предательски дрожать, а пот не заливал глаза. Это была её личная терапия. Пит замечал: после такой работы черты лица Джоанны разглаживались, она становилась спокойнее и мягче, словно с каждым замахом из её души уходило что-то беспросветно мрачное.
Как-то раз он не удержался и спросил:
— Становится легче?
Она взглянула на него — взмокшая, с топором на плече, но с глазами, в которых впервые за день не искрилась злоба.
— Да, — бросила она. — Сама не знаю почему, но да.
— Возможно, потому что здесь всё в твоей власти, — предположил он. — Сила удара, точность, результат. Всё подчинено лишь тебе одной.
Джоанна на мгновение задумалась.
— Быть может, — согласилась она. — А может, я просто представляю, что это головы тех подонков, что ломали меня в застенках Капитолия. — Она улыбнулась — остро, почти хищно. — Это тоже своего рода исцеление, Мелларк.
Сам Пит пек хлеб.
Каждое утро, задолго до первых лучей солнца, он предавался простым, размеренным действиям, которые стали его якорем в реальности. Замесить тесто, выждать время, придать форму караваю и отправить его в жар печи. Аромат свежей выпечки постепенно заполнял весь дом, проникая в каждую щель и мягко пробуждая спящих.
Китнисс признавалась, что это лучший запах в мире — слаще лесной свежести и приятнее аромата дождя. Джоанна обходилась без сантиментов, но за завтраком неизменно уничтожала половину буханки, требуя добавки.
Так и текла их жизнь — негромкая, сотканная из осколков трех искалеченных судеб. И вопреки всему, она была настоящей.
***
Их связь не поддавалась простым определениям.
Пит любил Китнисс той редкой, пустившей корни в самую душу любовью, которая зародилась еще в школьные годы. Глубокое, неизменное чувство, ставшее его якорем в бушующем океане жизни. Она была его точкой опоры, истинным севером на компасе, по которому он выверял каждый свой шаг.
Но его чувства к Джоанне были иными — более острыми, пронзительными. Она понимала его внутреннюю тьму так, как не могла даже Китнисс. Джоанна сама была соткана из теней и внезапных вспышек света. С ней он мог разделить те потаенные мысли, которые никогда не решился бы облечь в слова перед кем-то другим.
Китнисс
