входил в свои права неспешно, подчиняясь заведенному порядку.
Завтрак за большим столом был временем единения. На нем соседствовали пышущий жаром хлеб Пита, яичница, которую Джоанна готовила, неизменно ворча на строптивый нрав плиты, и ягоды, собранные Китнисс накануне у берега озера.
Маленький Финн без умолку тараторил: его занимал жук, обнаруженный вчера в траве, рыба, которую он непременно выудит сегодня, и дерево, на вершину которого он просто обязан взобраться.
— И не думай, — отрезала Китнисс.
— Но почему?
— Потому что в прошлый раз ты сорвался и разбил колено.
— Это же было целую вечность назад!
— Это было на прошлой неделе.
Джоанна лишь насмешливо фыркнула.
— Пусть карабкается. Опыт лучше всего усваивается через набитые шишки.
— Он может свернуть себе шею.
— Не свернет. Мелларки — порода живучая.
Пит слушал их перепалку, предпочитая не вмешиваться. Это тоже стало своего рода ритуалом: утренние споры о методах воспитания. Китнисс была олицетворением осторожности и материнского оберега, Джоанна — безрассудства и веры в то, что трудности закаляют характер. Пит же неизменно оставался тем самым «золотым сечением» между ними.
Уиллоу ела в тишине, изучая взрослых своим не по годам проницательным взглядом. Когда с трапезой было покончено, она подошла к отцу.
— Папа.
— Слушаю тебя.
— Научи меня драться.
Он внимательно посмотрел на восьмилетнюю дочь, в чьих глазах отражалось слишком много тяжелых вопросов, почерпнутых из старых архивов, книг и обрывков подслушанных разговоров.
— Зачем тебе это, милая?
— Чтобы уметь защитить себя.
— От кого же?
Она неопределенно пожала плечами.
— Не знаю. Просто хочу чувствовать, что я могу.
Пит опустился на корточки, чтобы их взгляды встретились.
— Уиллоу, — мягко произнес он. — Я могу научить тебя многому. Но искусство боя… это не то, чем я горжусь.
— Но ты умеешь. Я читала об этом.
— Умею, — он не видел смысла отрицать очевидное. — Но я шел на это лишь потому, что судьба не оставила мне выбора. Не по своей воле.
— И как же мне быть?
— Попроси тетю Джо.
Уиллоу нахмурилась, в её глазах мелькнуло сомнение.
— Тетя Джо бывает по-настоящему страшной, когда сердится.
— Именно поэтому, — заключил Пит, — лучшего наставника тебе не найти.
***
Сумерки застали их на веранде.
Солнце медленно погружалось в озеро — огромное, багряное, оно заливало мир прощальным теплым светом. В доме воцарился покой: Финн, измотанный долгим днем, уже крепко спал, а Уиллоу уединилась в своей комнате с книгой.
Трое взрослых замерли в привычном единстве: Пит устроился на ступенях, Китнисс опустилась в кресло-качалку, а Джоанна примостилась на перилах, мерно покачивая ногами. Они молчали, и в этой тишине не было нужды в словах — всё и так было сказано годами совместной боли.
— Уиллоу сегодня спрашивала, — нарушила тишину Китнисс. — О войне.
— И что именно её интересовало? — Джоанна даже не повернула головы, продолжая созерцать горизонт.
— Сколько людей на нашем счету.
Тишина воцарилась вновь — долгая, тягучая, наполненная горьким смыслом.
— Каким был твой ответ? — негромко спросил Пит.
— Я сказала правду. Что не вела счет. Что это было вопросом необходимости. И что я всем сердцем надеюсь: ей никогда не доведется узнать, каково это — носить в себе подобный груз.
— Сможет ли она это принять?
— Не знаю, — Китнисс едва заметно качнула головой. — Она слишком проницательна. Она будет искать ответы до тех пор, пока не докопается до самой сути.
— И пусть ищет, — отрезала Джоанна. — Уж лучше она узнает горькую истину от нас, чем услышит её, искаженную чужими голосами.
— Она еще совсем дитя.
— Она дочь троих людей, прошедших через пекло. Ей не суждено долго оставаться ребенком.
Пит не отрывал взгляда от заката, погруженный в раздумья.
— Когда придет время, — наконец произнес он, — мы поведаем ей всё. Без прикрас, без напускного героизма и без попыток оправдаться.
— А если она никогда не будет к этому готова?
— Значит, мы сохраним это в себе. Но мне кажется, она будет готова. В ней больше силы, чем может показаться.
— Вся в мать, — хмыкнула Джоанна.
— В нас всех, — поправил её Пит.
В этот миг солнце коснулось края земли. По зеркальной глади озера разлилось багряное сияние, превращая воду в поток расплавленного золота.
— Это не финал, — тихо проговорил Пит.
— О чем ты? — Китнисс обернулась к нему.
— Обо всём этом. О нашей жизни, детях, этом доме, — он обвел рукой окрестности. — Это не конечная точка истории. Это её результат.
— Разве есть разница?
— Финал подразумевает конец пути. А результат — это то, что выкристаллизовалось из хаоса. Из боли, потерь и крови. Результат можно развивать, улучшать, строить на его фундаменте что-то новое.
Джоанна спрыгнула с перил и молча опустилась на ступеньку рядом с ним.
— Ты неисправимый философ, Мелларк, — проворчала она. — Порой это просто невыносимо.
— Я в курсе.
Она доверчиво склонила голову ему на плечо. Китнисс поднялась со своего места и присела с другой стороны от него. Втроем, плечом к плечу, они смотрели, как солнце окончательно исчезает за горизонтом, уступая место звездам.
***
Ночь опустилась на мир незаметно и кротко.
Дети были погружены в глубокий сон. Дом окутала густая тьма, и лишь в гостиной едва теплилась масляная лампа, отбрасывая на стены зыбкие, мягкие тени.
Пит лежал в тишине, устремив взгляд в потолок. Рядом слышалось дыхание Китнисс — мерное, безмятежное. Она заснула быстро: так всегда бывало после дней, приносивших покой. Джоанна ушла к себе еще час назад. Иногда она искала тепла в их общей постели, иногда предпочитала уединение — без лишних слов и взаимных обид. Так сложилась их жизнь, и этот порядок не требовал объяснений.
Сон не шел к Питу. И дело было не в бессоннице — привычная усталость налила кости свинцом, — а в беспокойном разуме, который продолжал перебирать события минувшего дня.
Уиллоу, жаждущая научиться защищаться. Финн, чья энергия била через край. Пылающий закат над озерной гладью. Трое взрослых на веранде, в прошлом — солдаты, каратели, сломленные жертвы, а ныне — просто люди, нашедшие в себе силы жить дальше. Результат.
Внезапный звук снаружи нарушил тишину.
Пит очнулся мгновенно, хотя даже не успел осознать, в какой момент провалился в
