тоже не забывал, а потому и пытался прикинуть, какими именно те сложности могут оказаться. Получалось, честно скажу, не особо. Да никак не получалось, если уж совсем начистоту! Но расслабляться нельзя — то, что я не могу представить, какие трудности меня поджидают, вовсе не означает, что их удастся избежать.
Впрочем, нашлось место и размышлениям о приятном. Теперь можно не беспокоиться за Лиду и, соответственно, мне не придётся скрывать лицо на допросах Ломского, как договаривались мы с Шаболдиным и Елисеевым. Свободу свою доктор потерял навсегда — до суда он будет под арестом у губных, а потом отправится либо на плаху, либо на виселицу, либо в монастырскую тюрьму. Навредить Лиде он уже не сможет, и это радует.
Ну и главное — всё это уже ненадолго. Помнится, я предполагал, что именно убийство Бабурова является центром запутанной и сложной конструкции с Малецким, его сообщниками и убийством Жангуловой. Уверенность в этом у меня сохранялась до сих пор, а значит, с Бабуровым всё станет ясно сегодня, в крайнем случае завтра, а там не более чем за седмицу и остальное проясним. И уже тогда я попробую покопаться в странностях с Бельскими... Вот тут-то меня и накрыло.
Это что же такое, а? Я, значит, предвижу трудности и сложности с доктором Ломским, и прямо тут же предполагаю, что делу осталось жить не более седмицы?! Вот тебе, Алёша Филиппович, и трудности — не будет за седмицу никакого триумфа следствия! Не будет! Вот к чему тебе готовиться надо! Ну раз надо, значит надо. Уже готов, можно сказать.
Время, однако, было уже обеденное, мы с Шаболдиным решили, что нечего всяким злоумышленникам отвлекать честных людей от вкушения плодов земных, да и отложили допрос Ломского на пару с половиной часов. Обедать мы отправились по домам, благо, оба жили неподалёку, отец Роман собирался зайти в храм к отцу Маркелу. Перед уходом Борис Григорьевич позвонил Елисееву — у Фёдора Павловича к доктору тоже немало вопросов найдётся. Я ещё договорился с отцом Романом относительно отпевания Бабурова, поле чего пошёл домой.
...Доктора Ломского я до того никогда в жизни не видел и как он выглядел, будучи преуспевающим лекарем, представления не имел. Но сейчас он являл собой жалкое зрелище человека раздавленного и опустошённого. Как-то даже и не верилось, что до такого можно довести одними молитвами да постной кормёжкой. Похоже, я много чего о смиренных монахах не знаю... Да и не хочу знать, честное слово! Есть, знаете ли, вещи, относительно которых лучше оставаться в неведении — жить без таких познаний легче и спокойнее.
Удостоверившись в том, что перед нами именно Игнатий Федосеевич Ломский, пятидесяти двух лет от роду, православного вероисповедания, лицо свободных занятий, доктор медицины, родившийся в Москве, проживающий в собственном доме нумер шестнадцать по Песочному переулку в Москве, старший губной пристав Шаболдин приступил собственно к допросу.
— Итак, Ломский, за что вы убили Петра Бабурова? — ходить вокруг да около Борис Григорьевич не пожелал.
— Я его не убивал, — спокойно ответил Ломский.
— Да неужели? — Шаболдин усмехнулся. — И не убивали, значит, и тело не уничтожали?
— Тело да, тело уничтожил, — всё с тем же спокойствием признал Ломский. — Но не убивал. Он мёртвый уже был, когда я его нашёл. Повезло паскуднику, что до встречи со мной не дожил.
Не врёт, подсказало предвидение. Кажется, и Шаболдин пришёл к тому же выводу, уж не знаю, из каких соображений. Хотя с его-то опытом отличить правду от лжи не так и сложно.
М-да... Вот они и трудности со сложностями, что обещало мне предвидение с доктором Ломским. Получите, Алексей Филиппович, распишитесь, и делайте теперь с этим, что хотите. Вернее, что сможете...
[1] См. роман «Жизнь номер два»
Глава 14. Допрос
— Рассказывайте, — велел Шаболдин. Да, видно было, что он, как и мы все, кроме разве что отца Романа, слегка обескуражен этаким поворотом, но молодец Борис Григорьевич, быстро с изумлением своим справился и показал, что главный тут именно он, а Ломскому остаётся лишь послушно отвечать на вопросы.
— Петька меня обокрал, — со злобой сказал Ломский. — Обокрал, гадёныш! Восемь лет в моём доме служил, платил я ему пристойно, кормил его, змея, как в доме прислуживать не смог, я его в больницу на хорошую службу пристроил, и вот так он мне за всё за это отплатил! Да ещё и так всё выставил, будто не он украл, а Прохор! А у Прохора здоровье слабым оказалось, принялся я у него вызнавать, где он краденое спрятал, так с ним от расстройства апоплексический удар [1] случился, язык отнялся, а к вечеру уже и помер...
— Что Бабуров у вас украл и почему вы не заявили о том в губную стражу? — строго спросил Шаболдин.
— Бумаги он украл, записи, за которые Антон Ефимович платил мне, — лицо Ломского скривилось в недоброй усмешке. — Потому и не заявил, как же вашим такое заявишь?
— Антон Ефимович Малецкий, надо полагать? — вставил вопрос Елисеев.
— Знаете, значит, — лицо доктора снова дёрнулось. — Он самый, да.
— Борис Григорьевич, дозвольте на минуточку! — в допросную заглянул один из помощников Шаболдина. Пристав вышел, через минуту вернулся.
— Бумаги с записями, выставляющими многих лиц в невыгодном для них свете, найдены и изъяты в вашем доме при обыске, — сказал он Ломскому. — Вы убили Бабурова и вернули их, так ведь?
— Не убивал! — Ломский сорвался на крик. — Не убивал я! И бумаги Петька у меня выкрал не все, а лишь самые важные! Всё, что ваши у меня изъяли, по сравнению с теми бумагами — тьфу!
На крики Ломского в допросную ввалился здоровенный урядник. Подняв внушительного вида кулак, вопросительно посмотрел на Шаболдина.
— Пока не надо, Фомин, — Шаболдин дождался, пока Ломский оглянется. — А вам, Ломский, кричать не следует, иначе придётся уряднику Фомину вас успокоить.
— Д-да, я понял, — моментально сник Ломский. — Но не убивал я Петьку, правда, не убивал.
— При каких обстоятельствах произошла кража? — Борис Григорьевич продолжил допрос.
— Петька ко мне в дом часто приходил, когда в больнице служил, — Ломский явно не горел желанием поближе познакомиться с Фоминым и потому несколько поутих. — И по больничным делам, и с половиной прислуги моей
